Ангелоиды сумерек
Шрифт:
– Выкладывай, Анди, что случилось. Твою версию.
Именно это я и сделал. Включая краткое объяснение Вульфа об урочном часе. И свои соображения о вреде и недопустимости инцестов.
В такт моим словам мой друг ритмично кивал.
А потом… тихо рассмеялся:
– Она же дриада. Почти дерево. А деревья либо оплодотворяются, либо нет: домашней вишне нужен для вдохновения ствол иного сорта, войлочной – просто несколько таких же, как она, есть такие особи, что всю жизнь проводят в самообслуживании и для того приманивают пчёл на свои квартиры, как фига, сиречь
– Моя дочь Сэлви – ещё и человек.
– Лань. И самую малость сумр. Неудачные дети у вольных животных не зачинаются – разве что при скрещивании видов, да и то как посмотреть. Верблюд-нар очень силён, мул зол, красив и вынослив. У людей скверные детки появляются далеко не сразу, и то если злоупотреблять родством систематически, как делали короли. А что ты знаешь о своём, о нашем народе?
– Существует ещё и мораль.
Хельмут фыркнул:
– А также прагматичный подход к делу. Есть прок – значит, всегда найдется и нравственное оправдание.
– Создать породу, – пробормотал Вульфи. – Приручить и взнуздать природу. Следовать предначертанному и якобы спущенному сверху пути. Дядя, а Бог или боги тут при чём? Они наши кухонные проблемы, что ли, собрались утрясать?
– Я тебе такого не говорил, малый, – ответил Хельм. – Ты уж и впрямь поперёк телеги с лошадью забегаешь. Хотя есть такое у людей: первоячейка общества, первоклетка, что должна себя повторить во всём строе. Ради его конечной крепости. Ну, прочности.
– Ага, клетка. Когда браки заключаются с оглядкой на хороших детей, гарантированный постельный уют и заодно совместное ведение хозяйства, вот уж это – полное дерьмо!
– Парень, ты чего у меня под носом кулаками размахиваешь? Фигурально, понятное дело. У нас ведь совсем иначе: не семьи, а скорей союзы.
«Жена – это не та, с которой занимаешься сексом, – говорила Абсаль. Не та, что родит тебе хороших детей. И даже не та, которую понимаешь с полуслова, оттого что вы притёрлись друг к другу…»
– Хельм, – перебил я. – Так можно далековато уйти. Мы тут не мировые проблемы собрались обсуждать.
– А всего лишь моё непристойное поведение, – вмешался Вульфрин. – Крошечную, ну абсолютно малую частность. Дядя Хельм, ну как вам объяснить, что когда создаётся общество сфинксов и химер, его столпы с самого начала химеричны?
– Аморфный кисель – или там густой бульон – строить невозможно, – ответил я.
– Тогда будем дожидаться, пока в него не ударит молния, – парировал Вульфрин. – Свыше. Тогда уж точно будет полный порядок в строю.
Спор независимо он нас троих приобретал странные очертания: мы перешли на язык космогонии, или Создания Мира из почти что Ничего, и утверждения неких констант.
– По крайней мере, нельзя замыкаться в семье, – махнул я рукой без особой надежды, что меня поймут.
Мы помолчали.
– Чего ты от меня домогаешься, Анди? – наконец, спросил Хельмут. – Чтобы я его взял?
Подразумевалось – как и тебя самого в начале знакомства. Не более – но и не менее. Однако мой сынок вспылил:
– Только
– Ты так считаешь? – спокойно произнёс тот. – В самом деле считаешь?
На этих словах нечто случилось. Я увидел, что потолок дома в буквальном смысле вздымается кверху шатром, а фигура в алом и золоте вырастает до небес с гулким рокотом. Но – лишь на малое мгновение.
– Я бы и такое смог, – ответил наш царственный палач уже в своей обычной манере. – Как следует поучить уму-разуму. Но, по-моему, куда лучше плюнуть на высокие материи и вернуть Волчонка откуда взяли. И без того на вакациях задержался, однако. А там уж пусть с ним старшие сотоварищи разбираются.
– Тогда можно прямо сейчас? – кротко спросил Вульфи. – Я уже почти все вещи упаковал, когда… ну, когда меня позвали.
– Только учти – пешком отправимся, – предупредил Хельм. – Летать мне несподручно.
Вот так я остался соломенным сиротой.
И только когда оба отошли на порядочное расстояние, вспомнил, как Хельмут ходил с нами в Парму: шутя шутки со временем и расстоянием. Чёрт и ещё раз чёрт!
С такими роящимися во мне мыслями я лёг и попытался если не задремать, то отдохнуть.
И привиделись мне пчёлы и золотистый цветущий дрок, который влёк за собой их облако вверх по мрачному склону, пока не достиг плоско срезанной вершины. А после поднялся столбом, заполняя кратер и образуя над ним всё ту же великанскую фигуру. То была женщина с суровыми чертами и пышной грудью: глаза потуплены, руки простерты вперёд. Королева Пчёл.
Очнулся я от того, что на веки легло оранжевое тепло.
– Ты что, так и лежишь тут весь день и ничего вокруг не видишь? – с ласковым упрёком проговорила Абсаль, прислоняя длинную каминную спичку к только что зажжённой дровяной пирамидке. – Знаешь, я встретила Хельма и своего пасынка, они говорят – наше деревце завязало семена. Не такие, как у всех хвойников: крылатые. Вскоре они развеются по всей округе.
Мы не говорили друг с другом по поводу Вульфрина – своим проклятым сумрским шестым (энным) чувством я и так понимал, что Абсаль знает. Или, по крайней мере, догадывается с вероятностью девяносто девять процентов из ста. И о той обмолвке своей доченьки, что поставила ее на один уровень с парочкой начинающих кровосмесителей, – тоже. И, разумеется, что Хельм увёл мальчишку куда подальше и до сих пор никуда не возвратил.
Дни наши проходили в трудах. Круглые чешуйчатые плоды на ветвях Сэлви наливались тяжестью, но ствол оставался таким же стройным, разве что за один-единственный летний месяц вырос на толщину пары годовых колец. И цветы на сокровенной полянке менялись – каждую неделю вырастали и расцветали разные, порой – невиданные и невозможные в наших широтах. Сама же она спала в сердцевине криптомерии (что не была, строго говоря, никаким определённым «хвойником») и не показывалась оттуда. Этакая оскорблённая другими небожителями богиня Аматэрасу.