Аниара

Мартинсон Харри

34

Я безымянен. Я — служитель Мимы и называюсь просто «мимароб». Я приносил присягу «Голдондэв». Когда я испытания прошел, из перфокарт мое изъяли имя. Красавице-пилоту Изагели определил придуманное имя ее особый аниарский статус. А как ее зовут на самом деле, она шепнула мне. Но это — тайна. От этой тайны у нее глаза сияют неприступно и прекрасно: таинственность бывает светоносна, когда важнее тайна, чем краса. Она кривую чертит; в полутьме пять ноготков посвечивают мягко.  — Вот здесь следи за ходом мысли, — говорит, - где от моей печали тень лежит. И встала Изагель из-за стола. Как мысль ее блистательно светла! Молчим. Слиянье наших душ тесней день ото дня. Я поклоняюсь ей. 

35

Суровый космос возвращает нас к забытым ритуалам и обрядам, явлениям доголдонских времен. И вот четыре аниарских веры: культ лона, и зазывные йургини, и общество хихикающих терок, и та, с колоколами и распятьем, — явились в космос, требуют местечка у вечности, в чудовищных пустынях. А я, служитель Мимы, мимароб, ответственный за крах людских иллюзий, всех разместить обязан в склепе Мимы, всех согласить: кумиров и богов, обрядовые танцы, пантомимы, и выкрики, и звон колоколов. 

36

Здесь женщины

хотят прельщать без меры. Для большинства задача нетрудна. Вот это Йаль — йургиня дормифида, полна любовной силы и юна. А Либидель пришла из кущ Венеры, где плодородна вечная весна. Тщебеба — в завлекательной тунике, пьяна от йурга, точно от вина. Вот дормиюна Гено и новики, которых Гено пестовать должна. Мне в голову однажды мысль пришла: использовать возможности зеркал. Пускай глядят друг в друга зеркала, чтоб наш мирок, расширясь хоть для глаз, иллюзию простора создавал, как будто вырос в восемь тысяч раз. Мы в двадцать зал вместили тьму зеркал, изъятых из восьмидесяти зал. И вот — триумф зеркальной дребедени: четыре года морок навожу на тех, кто коченел без утешений. Дурманю я народ на новый лад: зеркальный дом дурманами богат. Зеркальные услады помогли, все мысли о невзгодах отошли. Теперь я мог урвать часок для йурга с той самой Дейзи, что из Дорисбурга, с Тщебебой я и с Йалью тоже мог поотражаться в зеркалах часок. Я рад: течет, течет река людская к йургиням и либидницам во храм, сима себя зеркально умножая и в ритмах йурга бодрость обретая. Себе мы представляемся сейчас небесным воинством, летящим в танце, от множества зеркал увосьмерясь. Увосьмерилась Гено, как и Йаль, и зал, лишенный стен, простерся вдаль. Там Либидель, искусная в любви, умело будит зуд в мужской крови, Тщебеба там йургически кружит, в зеркальное Ничто вот-вот влетит, где фигуряет легион Тщебеб, фигурой потрясая весь вертеп. Как много зраку зрелищ в зеркалах: и призрак йург на призрачных ногах, и залы йурга, где нашлась теперь в долины Дорис призрачная дверь. 

37

Бок о бок вера с похотью идет, катит повозка в зал. Ее влечет толпа лонопоклонников исправных. Вот хладный тирс подъяла Изагель, фонарь на нем зажгла. — Вот Либидель и причет из восьми либидниц славных творят молитву богу своему. Потом толпа, согревшись жаром жриц, погрузится в довольную дрему, и Изагель, упавший тирс подъяв, святые мощи Мимы фонарем три раза тронет, как велит устав. Тростник ли шелестит? Нет, это Йаль, освободясь на время от страстей, припала к Миме, что-то шепчет ей, тревожа сей священный катафалк. Спокоен, светел юной жрицы взор: «О День из дней» — запел над гробом хор из Изагели, Либидели, Хебы и подхватившей этот гимн Тщебебы.

38

Зимой в своей гримерной в час полночный сидела Либидель, отсоблазняв, ни часиков набедренных не сняв, ни будды-кошки — брошки напупочной. Между грудей согревшись, в полумраке сердечко-медальон горит красней, соски ее в блестящем черном лаке — два зеркальца для культовых огней. Давненько не мурлыкает тигрица, судьба в засаде ждет ее, как тать, ей предстоит со злоязычьем биться, отступников немилостью карать. Еще красива жрица, это ясно, но дни придут — всему свои пределы,— и бикинильник явит не соблазны, а лишь пороки вянущего тела. Уже от взглядов жрица укрывает последние к святилищу подходы, бирюльки из Ксиномбры украшают все то, что привели в негодность годы. А богомольцы между тем глазасты, иной тайком нет-нет да усомнится. Теперь при отправленье культа часто простаивает лоно главной жрицы. Расческу Либидель, дрожа, берет, и будда-кошка будто жжет живот. Но может быть, объем груди завидный и бедер красота — ее оплот — помогут продержаться ей хоть год, теперь, когда по всем приметам видно, что осень поджидает у ворот? Одета в дамастин и бархаталь, конфетка Йаль чуть-чуть в сторонке ждет. Она юна, ей времени не жаль. Однажды в звездопад, в свой лучший год, старуху Либидель заменит Йаль.

39

Однажды утром в гупта-кабинете, кривыми Йендера поглощена, открытье совершила Изагель, которого никто не ожидал. На крик ее я кинулся к столу, где только что она свое открытье в устойчивую форму облекла и, радостно крича, прижала к сердцу живую трепыхавшуюся мысль, нежданное дитя своей любви — любви к Великому Закону Чисел. Я осмотрел дитя, найдя его математически-жизнеспособным, как все, что создавала Изагель — вернейшая из слуг в усадьбе чисел. Открой она такое в долах Дорис, и если б долы Дорис были местом, где может мирно жить художник чисел — перекроило бы ее открытье все гупта-матрицы и все ученье. Но здесь гиперболический закон приговорил нас к вечному паденью, и этому открытью суждено остаться отвлеченной теоремой, блестяще сформулированной, но приговоренной падать вместе с нами все дальше, к Лире,— и потом исчезнуть. Сидели мы и думали: как много могло бы дать внезапное открытье, когда б не заточение в пространстве, когда бы не паденье в пустоту. И грустно было нам, но и тогда мы не могли не радоваться мысли, а радость чистой мысли будет с нами, пока мы пребываем в бытие. Но Изагель порой глотала слезы, подумав о загадочном пространстве, где сущее обречено паденью, где суждено отгадчице загадок с разгаданной загадкой падать вместе. 

40

Рассказ матроса

Переселенье в Тундру-3 шло девять лет. Из Гонда выселяли десять лет. Я на восьмом голдондере ходил, переселяли мы не только гондов — кантонцев, бенаресцев и т. п. Мы взяли на борт за пять лет работы три миллиона потрясенных душ. Такого навидались — страшно вспомнить. А про отлеты уж не говорю — одно сплошное душераздиранье И скрежет был зубовный, и рыданья, и тут же — бодрый марш космокурсантов. Когда очередная группа гондов подходит к психосанпропускникам, чтобы покинуть грех Земли и срам, в последний миг иной назад рванется, да ведь идешь с потоком, а не сам, поток несется к шлюзам, а уж тут бывалые вояки с Марса ждут. Контроль. Взгляд нелюдей. И все, прощай. Острят солдаты: «В добрый час, езжай из города святого прямо в рай». А людям не до шуточек — сейчас проверят вашу личность — это раз, два — ваша психоперфокарта тут, три — в дешифратор карточку введут, негоден гонд — в голдондер не возьмут. Одни взмывают в небо, в направленье планеты Тундр — там рай, оздоровленье, других манит болотная планета. А что их ждет — так в этом нет секрета. Всех помещают в шахты. С человеком обходятся, как с вещью. Помаленьку всех сортируют и развозят в Особнячки Иголы. Уму непостижимая жестокость; ее и описать-то невозможно: специалисты-палачи, всегда на страже у кранов, у контактов, у замков, глазки, чтоб службе смерти было видно нутро Особнячков. Мигнет снаружи световой сигнал — служитель смерти сатанинским глазом Особнячок окинет, наблюдая, как узник борется с камнями стен. *** Бараки расползались год от года по Тундре-2, где с Нобби мы весной мечтали побродить среди природы нерадиоактивной и живой. Растут там только черные тюльпаны - сей гордый вид к морозам приобвык, — да Петел криком доказует рьяно, как

штат природы здешней невелик. Трагически-голодный, всеми чтимый, изведал Петел бед неисчислимо. Еще там есть арктическая ива — тверда, как сталь, черна, искривлена, — японцы бы нашли ее красивой. Листва ее в готовку негодна. Полей холодных дар, стальную сдобу переварить способен только Петел с тройным желудком в дополненье к зобу. Когда бы Петел больше лопать мог, он этим посадил бы под замок последний шанс людей на выживанье: тогда бы Петел уничтожил сразу свою и нашу кормовую базу. И трапезы петушии у нас рождали смех и содроганье враз. А Нобби эту землю полюбила и привязалась к тундре всей душой. В природе изобилье очень мило, а здесь дается жизнь такой ценой! Пайковая кладовка тундр пуста, но есть душа у каждого куста. К весне поближе Петел голосил, и к маленькому солнцу ошалело ивняк тянулся из последних сил. Бродила Нобби по лугам и пела. Послав на Землю черный листик ивы, писала: это лист из рощи духа, здесь ветер по лугам души гуляет и сердце тихим счастьем наполняет. Лихое было время: Гонд, спаленный фотонотурбом, превратился в газ, приют бегущих из долины Дорис исчез, спиралью огненной кружась. Ну, тут, конечно, всякий согласится, что воздух Тундры-2 куда свежей, а Петел обернется Синей Птицей, хотя похож он на мешок костей. Блаженство Нобби оценили мы, когда у нас настало царство тьмы. И как она сумела — просто чудо — найти такие россыпи в пустыне, на шарике, где так немного видов живых существ — раз-два, да и обчелся. Среди бараков ходит Нобби, смотрит. Лютеют люди. Злобною толпой, голодные как волки, за жратвой они несутся: Петел им желанен, хотя худой и жесткий марсианин отнюдь не схож с провизией земной. Она на все свое имела мненье, считала, что не стоит осужденья беглец, который в тундру удирал, кого барак в два счета забывал. И эта жизнь без всякой лакировки казалась нам игрой кривых зеркал, повинных в непомерной утрировке. На взгляд же узника, который знал, что зеркала правдиво говорят, она страшней казалась во сто крат. Мне любо вспоминать о человеке, который не был никогда ленив на состраданье людям и на жертву (слова, давно снесенные в архив). Когда алтарь обшарпан, окровавлен, все думают: он божеством оставлен. Последний раз была весна в природе, но умерла природа в ту весну: ворвался в Ринд с нагорья жаркий ветер и грохотом наполнил всю страну. Взорвалось солнце, молнии ширяли. Еще вопили люди: «Sombra! Sombra!» [15] Ослепшие, безумные, они бросались к богу, жаждая прохлады, не ведая, что бог и сам в огне и что растерзанное вещество карает древним пламенем Ксиномбру. *** Зажаты исполинскими тисками, мы в лютую годину угодили, в поток сплошных напастей и свирепства. Еще пытались люди устоять за счет каких-то внутренних богатств, да разве с исполином совладаешь? В судьбу когда-то верили и в рок. Но вера потеряла всякий смысл: все драмы, судьбы все в одно слились. Безбурный, неуклонный, всех увлек повального бессилия поток. Всех низвело до клеток государство, а требовало в дань душевный лад. Что всякий лад оно само сломало — то государству было невдогад. И люди, отправляясь в Тундру-2, не знали вовсе за собой вины, но знали: исполин неумолим, поборы исполинские страшны, а будущая участь их тяжка там, в пасти цезисского рудника, и знали о вращающемся замке, отколь и недра рудника видны, и Анталекс — столица той земли. Ее землей возмездья нарекли. *** В те годы царство божие предстало обителью и вправду неземной, и возносилось в небеса немало телес, не обзаведшихся душой. Из долов Ринда орды всякой швали в голдондеры рвались, утратив стыд. Мы силою порядок охраняли от все топтавших буйловых копыт. А скромники в сторонку отступали, а скромникам любезны тишь да гладь. Преуспевали буйволы, и скоро всеобщая настала благодать: смутясь перед разнузданным хамьем, повымирали скромники тишком. Высокоробких и глубокоскромных, их Ринд родимый гамма-облучал, они на небо тоже возносились, не попадая вовсе к Миме в зал. Все так и было, я тому свидетель. Я тридцать лет порхал туда-сюда от шарика Земли до плешки Тундры, а это не проходит без следа. Когда глядишь по сторонам дороги, так многое сумеешь уяснить. Я делал ставку на малышку Нобби — не будь ее, не стоило бы жить. Для доходяг она стирала, шила, жалела всех, забывши о себе. Вот почему я описал, мой милый, самаритянку Нобию тебе. 

15

Тень; защита (исп.)

41

Дитя

Счастливее Тщебебы в мире нет: у гробика сидит в расцвете лет. Уложен в гробик розовый бутон. Тщебеба не хотела, чтобы он на Аниаре цвел. И входит Йаль. Она в расцвете лет. Она глядит на нерасцветший цвет и говорит, спокойна и тверда:  - Тебя ждет дом, а мы должны всегда на Аниаре жить. И входит Гено. Речь ее светла:  - Дитя, к тебе я с уваженьем шла: перед тобой личины не нужны, одни лишь ты, не ведая вины, на Аниаре спишь. Исчезла Йаль, и Хеба подошла. Она стояла молча у стола. Смотрела, как спокойно спит дитя, ко Дню всех дней пространствами летя от Аниары прочь. 

42

Песня Либидели перед зеркалом

Ах, суть моя сокрыта в недрах. Придешь ли ты когда-нибудь? Явись ко мне упорным, щедрым — тогда в мою проникнешь суть. Ты скачешь к Лире без оглядки, но только, рыцарь, не забудь, что суть — под шелковою складкой, что достижима эта суть. Что Лира, звездные распутья? К моим дверям держи свой путь, ведь суть — в природе нашей сути, и достижима эта суть. Войдешь, и я тебя согрею. Пускай глядит в окошко студь — и студь, и синь мы одолеем. Мечта и та мне греет грудь! О, как бы я любви хотела! Поклонники постыли мне. Как излюбили это тело и в рифмах, и на полотне! 

43

При Миме поштукарили мы всласть: сидим да на экранчики глядим, не нужно делать ничего самим — нам подадут и муки, и борьбу. И ощущений дьявольских вкусив, и привкус крови чувствуя во рту, мы просим операторов сменить пластинку, запустить другой мотив, приятненький, блюдя для объедал разнообразье: радостный рассвет сменял ночную смерть, как бы в ответ страдающим вдали, откуда шквал за шквалом к нам с вестями долетал. Среднеарифметический итог не так уж плох. И коль на то пошло, напроцветавшись, Гонд вполне созрел, чтоб по нему прошло дозором зло. С экранов беспристрастных к нам рвались Ксиномбры сногсшибательные муки. Мы претворяли, устремляясь ввысь, чужие муки в образы и звуки. Огонь Ксиномбры, Дорисбурга пламя испепелили Миму навсегда. Мы жертвы провожали в смерть глазами. Набьет гиена брюхо без труда, хотя убийств, как лев, не совершает и совести своей не сокрушает. В какой ни порезвились мы резне, в каких ни побывали мы боях — не перечесть. Смотрели, как в огне, упав, поднявшись, люди устремлялись в атаку на очередной волне. Передавала Мима все подряд, не путая частей, без искаженья. Порой с экрана доносился смрад, натура вызывала отвращенье. Но мерзких дел настолько было много, что в памяти лишь худшие остались. Запоминали мы вершины зла, все остальное бездна погребла.