Анка
Шрифт:
— Убита, голубка. И дитя погибло. Дарья Васильевна видела.
«Ловко брешешь, старая карга. Будто я не видал, как Анка к тебе шла?» — усмехнулся про себя Бирюк и, кашлянув, переступил порог.
— Доброго здоровья, — прогудел он.
Таня всплеснула руками:
— А мы думали, ты уж не вернешься?
— И сам еще не верю, что вернулся, — приглушенно молвил Бирюк, качая головой и опустив глаза, и без того скрытые косматыми нависшими бровями. — Прихлопнуть меня хотел, да раздумал. Неохота, говорит, об тебя, калеку, руки
— Ругается? — робко спросила Таня.
— Дерется, аспид. Так звезданул, что и сейчас в ухе звенит. Подавай ему Анку, хоть лопни. Да где же я ее возьму, когда она бомбами в куски разорвана. А если бы и знал, не сказал бы. Анна Софроновна пригрела меня, сироту. Можно сказать, кормилицей мне была…
Акимовна, внимательно следившая за Бирюком, спросила:
— Это что же, он так отплатил за твое гостеприимство недавнее?
— Как раз тогда поругался я с ним за моего отца, ну и вытурил его к чертям. Ночью он отчалил на «Тамани». И вот, гляди же ты, не забыл обиду, злопамятный аспид. Эх, податься некуда, а в хуторе не житье мне.
— Море широкое, а степь и того шире, — заметила Акимовна, заправляя под платок выбившиеся седые волосы.
— Без документа ходу нет, — тяжело вздохнул Бирюк, — а то смылся бы… Да! — спохватился он. — Идите в правление. Вот, заговорился и забыл. Наказал Тане и вам, Акимовна, чтоб немедля пришли к нему.
— А чего же он полицая не прислал? — пристально взглянула на Бирюка Акимовна.
— Откуда же мне знать?.. — развел он руками. — Идите. Да не злите его, будь он трижды неладный… А я домой. Так болит, что головы не могу повернуть…
Бирюк, прикрыв ладонью ухо и состроив страдальческую гримасу, медленно вышел из комнаты.
— Не верю я ему, — сказала Акимовна. — И ты, Танюша, не верь. Иуда он, чует мое сердце…
Павел стоял посреди приемной и о чем-то рассказывал полицаям, а те, слушая его, надрывались от хохота. Когда вошли Акимовна и Таня, один из полицаев слегка толкнул Павла в бок:
— К вам, господин атаман.
Павел посмотрел через плечо, помолчал и сердито бросил:
— Заставляете себя ждать… — отворил дверь кабинета, кивнул Тане: — Заходи, старуха подождет.
Таня вошла в кабинет с тяжелым предчувствием. Когда за пей захлопнулась дверь, она вздрогнула. Ей показалось, что она отсюда больше не выйдет. У нее сразу так ослабели ноги, что она не могла стоять и пошатнулась.
— Садись, садись, Танюша. — Павел усадил ее на стул. — Да не дрожи. Не бойся. Не чужак же я какой-нибудь, на одном ведь хуторе родились Вместе босиком бегали. Помнишь?.. И ты, и Генка, и Митька, и Виталий, и я, и… — он не договорил, но Таня догадалась, кого он хотел назвать, — Анку.
— Ты была в колхозе на уборке хлеба? — вдруг спросил он.
— Была.
— Вместе
— Да.
— Скажи, Таня, правду: где Анка?
Таня пожала худенькими плечами.
— Не знаю.
— Как же так? Была вместе и не знаешь.
— Правда не знаю… Там все растерялись… Ух, как он бомбил!.. Я под вагончик забилась… А его как тряхнуло, он похилился, но не упал…
— А чего ты глаза от меня хоронишь? Вон они у тебя какие голубые. Но у Анки красивше. Как синь-море… — мечтательно протянул он. И вдруг жестко заговорил: — Слышишь? Где она? Я хочу посмотреть в ее глаза.
Таня сидела молча, понурив голову, и перебирала тонкими пальцами стеклянные пуговицы на белой шелковой блузке. Светлые подстриженные волосы прикрывали уши и пылающие щеки.
— Ну, смотри на меня, — уже спокойнее сказал Павел.
Таня отняла руки от пуговиц, поправила волосы и взглянула на Павла:
— Чего ты… от меня хочешь? — голос Тани дрожал, срывался. — Я же тебе правду…
— Врешь! — грубо перебил Павел. — Скажи, где Анка?
— Павлуша… я же тебе… по-честному…
— Не верю я в твою честность, — зло цедил сквозь зубы Павел, но голоса не повышал. — Честная девушка, а коммунисту на шею бросилась. Да еще сама в комсомол записалась.
— Не… — она замотала головой. — Мне родители не разрешали.
— Пусть так. Разве порядочная женщина жила бы с коммунистом. Кто твой Митя?
— Мой муж — честный человек.
— А где он сейчас? Против нас воюет?.. «Хорошенькая бабенка, — подумал. — И такому скуластому черту досталась», — и вслух: — Так что не верю я тебе. Не верю. Позови сюда Акимовну, а сама в приемной подожди.
Таня вышла пошатываясь. Акимовна, переступая порог кабинета, сказала:
— Ты что же это, атаман, за Бирюком двух послов наряжаешь, а нам этой чести не оказываешь?
— У моих полицаев ноги не собачьи.
— Я тоже не собака, а человек. Пригласил бы сесть, что ли…
— Ты хуже собаки! — Павел с такой силой ударил по столу кулаком, что чернильница, подпрыгнув, свалилась на пол. — Стоять будешь!
— Что ж, постою, — Акимовна посмотрела в окно и спокойно продолжала: — Я-то думала-гадала, отчего это нынче море так штормит? Ан, оказывается, атаман беснуется.
— Не умничай, а то я тебе быстро мозги вправлю… Не посмотрю, что старуха. Говори: куда запрятала Анку и мою дочку?
— Спроси у немецких летчиков.
— Ладно. Черт с ней, с Анкой. Куда запрятала Валю? Где моя дочь?
— Я не была нянькой у твоей дочери.
— Брешешь, скажешь, — и он разразился дикой, отвратительной руганью.
У Акимовны побелели губы.
— Я знала твою мать. У нее было доброе сердце и чистая душа. Как же могла родиться от нее такая гадина?
— А я знаю другое: когда немецкие танки рано утром давили на улицах хутора большевиков, Анка с дочкой укрылась у тебя.
Акимовна молчала.