Анка
Шрифт:
Показался буек. Качаясь на волнах, он приветливо помахивал флажком.
— Малый вперед! — крикнул Пронька мотористу.
«Буревестник» замедлил ход. Кондогур, вытянув шею, присматривался к наплавам.
— Все целы! — радостно произнес он, сосчитав бочки, переваливаемые волнами с боку на бок. — Толково. А ведь море штормило почитай целые сутки. Да-а… Толково придумано. А на жестком креплении, на гундерах… от сети одни ошметья остались бы.
Будто не
— Приготовиться к подъему невода!..
Кавун, заняв место у борта, помогал рыбакам выбирать сеть, захватывая руками верхнюю основу ставного невода. Он работал сосредоточенно и быстро, как заправский ловец. Васильев толкнул Кострюкова, засучивая рукава гимнастерки:
— Вот как гарно працюе твой директор МРС.
— А что ж, дело это ему привычное, — ответил Кострюков.
Из невода выбирали осетра крупного, один в один. Много было и судака. Рыбу вытряхивали из сети на палубу, а потом сбрасывали в трюм. Кондогур, присматриваясь к неводу, с удовлетворением отмечал:
— Вся снасть цела. Правда, кое-где есть повреждения, но…
— …они невелики, — досказал Пронька. — Невод на наплавах, дедушка, может выстоять и в восьмибалльный шторм.
— Толково придумано, — повторил Кондогур. — Ты, пескаренок, того… молодец! Мне бы в колхоз такого бригадира.
— Такие бригадиры, дедушка, как я, теперь невыгодные, — сказал Пронька.
— Почему? — удивился Конодгур.
— Мне осенью в армию идти. А может, и раньше возьмут. Война…
— Да, — глухо произнес Кондогур. — Война, черт ей рад.
Когда невод выбрали, Пронька заглянул в трюм, прикинул на глаз: центнеров двадцать взяли.
«Хорошо!» — он вынул крючком из трюма двух осетров, передал рыбакам:
— На шорбу для бригады.
Горячую пищу готовили в кубрике на примусе, прикрепленном к кухонному столику. Вскоре оттуда потянуло ароматами вареной рыбы, лука, перца и лаврового листа. Едва успели снова установить невод на наплавах, как уха была готова.
Из кубрика вынесли большую, дымящуюся паром кастрюлю, все расселись на палубе, взялись за ложки. В этот момент к «Буревестнику» подошел «Темрюк», буксируя порожние байды.
— Приятного аппетита! — крикнул Краснов, когда «Темрюк» остановился, легонько толкнув «Буревестник» бортом.
— Спасибо, Михаил Лукич! — хором ответили рыбаки. — Торопись, а то шорба остынет!
Только Пронька не включился в хор, с обидой взглянул на отца:
— Ты что же это, батя, медлишь?
— А что?
— Надо побыстрее оборачиваться. Причалил бы пораньше, рыбу прямо в байду ссыпали бы, а не в трюм. Вот и получается двойная работа.
— Ишь ты, пескарь конопатый! — засмеялся Кондогур. — Строгий у нас начальник.
— Я, дедушка, веснушчатый,
— Рыбу, сынок, не мы одни сдаем. На нашем берегу сейчас пусто, а на том рыбаков вдвое больше стало. Очередь задерживает, — оправдывался Лукич, любовно, с нескрываемой гордостью посматривая на сына. Он перебрался на «Буревестник», возбужденно продолжал, усаживаясь за уху: — Но зато как сдаем? Больше всех. Вот квитанция на красную рыбу и на частиковую. Благодарность передали вам из треста от имени Родины.
— Да ну? — привстал Кондогур.
— Так и сказал приемщик: «От имени Родины».
Кондогур поспешно вытащил из кошелки литровку, стукнул донышком по широкой ладони, наполнил доверху водкой алюминиевую стопку:
— Это тебе, Лукич, за добрую весточку. Вот как, друзья мои… От имени Родины благодарствие нам… — Он наполнил стопку вторично, подал Проньке: — Откушай на здоровье, бригадир.
— Непьющий, — замотал головой Пронька.
— Как это, так? — удивился Кондогур. — На радостях и не выпить? Что ж, по-твоему, конопатый пескаренок…
— Веснушчатый…
— Пущай будет веснушчатый. Так что ж, по-твоему, водку сготовляют для того, чтоб горе ею заливать! И на радостях люди водочкой ублажаются. Пей!
— Не потребляю ни с горя, ни на радостях.
— Ладно, сынок, — сказал Краснов, — выпей немножко. Уважь старика.
— Уважь старую гвардию, — толкнул его в спину Панюхай. — Не задерживай, А то, глядючи на посудину, у меня червячок того… за сердце сосет. Выпить хочется.
И Пронька не стал упрямиться.
В Мартыновке не пришлось Бирюку выслеживать Анку. Там старостой был такой же, как и Павел, местный выродок, поступивший на службу к немцам. Он сказал:
— Точно заявляю: у нас в поселке чужих нет, только свои. Я здесь всех с пеленок наперечет знаю. А в случае появится какая молодая бабенка с дитем, сразу пришлю к тебе, атаман, своего полицая с донесением.
Прощаясь, староста посоветовал Павлу:
— А ты в Светличном разузнай. Поселок больше нашего, есть где схорониться. Да и к вашему хутору он поближе будет.
— О том и я толкую, — вставил Бирюк.
— Ладно, поехали, — раздраженно бросил Павел — «А ежели и в Светличном то же скажут?. — досадовал он. — Где же тогда искать ее?»
Ночь была темная — ни луны, ни звезд. Еще с вечера небо заволокло тучами, и, казалось, они неподвижно повисли над Приазовьем. Только время от времени побережье озарялось непродолжительным, но ярким светом ракет. Усталые лошади шли шагом… Накрапывал дождь.
Ехали молча. Павел сердито сопел, и ни Бирюк, ни полицай не решались заговорить с ним.