Анка
Шрифт:
— Живой о жизни должен думать, не век же ему горевать. Встретится хорошая женщина, и Филиппович снова женится, — сказала Дарья.
— Никогда, — покачал головой Душин.
— Мой Гришенька тоже так думал, когда умерла его Дарья, тезка моя. Часто, бывало, рассказывал мне о ней. А вот женился же.
Душин, все время смотревший в раздумье на море, вдруг приподнялся с табуретки, потянулся к окну.
— Идут, — сказал он.
— Кто? — машинально спросила Дарья.
— Наши с моря возвращаются.
— Батюшки мои! — спохватилась
— Идем вместе, я помогу тебе, — сказала Евгенушка, вставая.
— И я с вами, дрова буду колоть. Все равно больных нет, — и Душин стал торопливо развязывать тесемки халата.
Гитлеровцы осатанело рвались к Ленинграду, Москве и Ростову. С фронтов приходили нерадостные вести. Наши части отходили с упорными, жестокими боями: они изматывали, обескровливали врага, но вынуждены были временно отходить на восток, оставляя десятки городов и сотни населенных пунктов. И чем неутешительнее были эти вести, тем с большим упорством трудились рыбаки.
В летнюю путину добыли много осетра, судака и леща. И осенняя путина началась удачно. Бычок шел несметными косяками, его брали двумя драгами, наполняя почти доверху байды и трюмы моторных судов. На приемном пункте едва успевали принимать рыбу.
Суда приближались к берегу стройной кильватерной колонной, как настоящие боевые корабли. Во главе флотилии, под красным вымпелом, по-прежнему шел «Буревестник». Пронька, храня славные традиции «двухсотников», никому не уступал первенства.
Над морем и побережьем низко плыли, подгоняемые северным ветром, мутно-свинцовые тучи. Моросил мелкий надоедливый дождь. Кондогур и Панюхай отсиживались в кубрике. Кавун, Васильев, Кострюков, Лукич, Пронька и остальные рыбаки собрались на палубе. На берегу уже толпились женщины.
— Эх, и закатимся сейчас в баньку! — в предвкушении наслаждения потирал руки Васильев.
— Дымит, — протянул руку Кострюков в сторону поселка. — Труба дымит.
— Чтоб моя Дарьюшка да не постаралась баню истопить? — с гордостью подхватил Васильев. — У нее всегда все в аккурате.
— А вон и она, твоя Дарьюшка, — толкнул его Кострюков. — Видишь? С узлом стоит.
— И я бачу свою жинку, — сказал Кавун.
— Вот окаянные бабы, завели какой порядок, — улыбнулся Васильев. — Не помывшись в бане, домой не ходи.
— Хороший порядок, — одобрительно сказал Кострюков. — Что может быть лучше доброй бани после холодной морской ванны, а?..
— Стоп! — крикнул Пронька мотористу.
Мотор заглох. «Буревестник» по инерции прошел еще немного и остановился, качаясь на волнах.
— Заякорить!..
Через несколько минут от всех судов отчалили байды, доставившие на берег рыбаков. Дарья, передавая мужу узел, сказала:
— Тут, Гришенька, и твое белье, и Кострюкова, и Лукича, и Кузьмича, и Пронькино, и дедушки Кондогура, и…
— Ладно, ладно, — перебил Васильев, — разберемся, Дашенька. Лишь бы бабушкино белье сюда
Все засмеялись. Кавун, разворачивая газетный пакет, допытывался у жены:
— А рушник е?
— Е, е! — отвечала жена.
— И мочалка е?
— Та невже ж без мочалы?
— А исподне е?
— Ну и дотошный ты мужик, ей-богу! Все есть, — вступилась Дарья, — идите мойтесь, а то баня остынет.
— В самом деле, поторопимся, братцы. Что за мытье в холодной бане! — и Кострюков зашагал в поселок. За ним поспешили остальные.
Парились там же, где и мылись. Над печью был вмазан опрокинутый вверх дном средней величины котел, обложенный осколками чугуна. Пылавшие в печи дрова нагревали воду в большом котле, одновременно накалялись докрасна опрокинутый котел и чугунные осколки. Холодная вода подавалась через желоб в огромную бочку, стоявшую у стены.
Первым вошел в мыльню дед Кондогур. Он зачерпнул полный ковш кипятку и плеснул на малиновое пузо опрокинутого котла. Мыльня мгновенно огласилась змеиным шипением, пар, схватываясь, устремился к потолку и, остывая, стекал по стенам вниз..
— Добре! — послышался басистый голос Кавуна.
Вошли Кострюков, Васильев, Пронька с отцом и другие рыбаки, а Кондогур все плескал и плескал кипяток на раскаленный чугун. Мыльня была просторной, вместительной, но в ней стоял такой густой пар, что не сразу отыщешь бочку с холодной водой и котел с кипятком. Панюхай вошел последним. Стоял невообразимый шум и гам. Рыбаки перебрасывались шутками, гремели тазами, плескались водой. То и дело раздавались взрывы смеха. Ничего не видя, Панюхай пробирался ощупью. Столкнувшись с кем-то, он предупреждающе крикнул:
— Ты, чебак не курица, гляди, струмент мне кипятком случаем не ошпарь.
— Го-го, деда! Уж не думаешь ли ты жениться?
— Непременно.
— Небось, и невеста есть на примете?
— А как же! Без невесты, чебак не курица, в таком деле рази обойдешься?
Раскатистый хохот оглушил Панюхая. Он зажал руками уши, подождал немного, потом отнял руки, но рыбаки все еще хохотали.
— Эй, дружок! Где ты? — гаркнул Панюхай.
— Тута! — откликнулся Кондогур с верхнего полка, нахлестывая себя по спине и груди дубовым веником, на котором уже не осталось ни одного листочка; во все стороны торчали одни голые прутья. — Полезай сюда.
Панюхай взобрался к Кондогуру, растянулся на полке вниз брюхом, попросил друга:
— Ты мне спину бы того… веничком. Уважь, дружок. Меж лопатками свербит.
— Это можно. Сейчас я живым манером.
И Кондогур принялся охаживать веником Панюхая. Вначале тот крепился, но под конец взвыл:
— Ой, полегче, дьявол! У меня, кажись, на спине кожа отлипла.
— Жени, жени его, дедушка Кондогур! — послышалось снизу. — Поддай ему пару! Притворяется он!
Панюхай, не переставая стонать, сползал вниз. В мыльне звенел веселый хохот рыбаков.