Анка
Шрифт:
— Да, вы правы, — тяжело вздохнула Таня.
— На сегодня хватит об этом, — сказала Соня, поднимаясь со стула. — Василек, вы тут с мамой приготовьте постели, а мы с Таней немного посидим в саду.
— Хорошо, Сонечка.
Подруги вышли. Они сели под липой на скамейку: Соня сняла очки. Таня в тревоге спросила:
— Это тебе не повредит?
— Нет. Я должна остерегаться резкого дневного и искусственного света, а лунный безвреден.
Прямо перед ними по чистому, иссиня-голубому небу плыла луна. В ароматном воздухе постепенно расплывалась тишина, все засыпало вокруг. Белая пенная кипень вишневого
— Слышишь, Таня?
— Слышу.
— Вот по этой родной красоте я смертельно тосковала там, на ненавистной чужбине…
И вдруг совсем близко-близко с азартом защелкал соловей. Ему отозвались второй, третий, и через несколько секунд притихший было вишневый сад наполнился звонкой и переливчатой соловьиной трелью.
Соня и Таня сидели в глубоком безмолвии и наслаждались соловьиным пением.
В полночь за подружками пришел Тюленев и увел их в дом.
А на другой день Соня с мужем провожали Таню к поезду. Тяжело, со слезами на глазах расставались подруги. И когда поезд тронулся, Таня, стоя у открытого окна, крикнула:
— Приезжайте к нам на Косу погостить! Самый лучший отдых у моря!
— Обязательно приедем! Жди нас в августе!
— Жду! — улыбалась Таня, а сама часто-часто прикладывала к глазам носовой платочек.
Госпиталь был свернут. Двенадцать недолечившихся воинов профессор Золотарев перевел к себе в городскую больницу, куда его назначили главным врачом. Теперь все три этажа снова принадлежали роженицам.
Ирина упаковала вещи и отправила их багажом. В маленький чемоданчик она уложила только самое необходимое, что могло понадобиться в дороге. Она простилась с уютной комнаткой, в которой прожила при военном госпитале почти четыре года, и вышла в парк. Кизил уже отцвел, его золотистое оперенье осыпалось на малахитовую шелковистую траву. Буйно распустилась сирень, наполнив кристально чистый воздух предгорья нежными умиротворяющими запахами. Ирина прошлась по всем аллеям парка, посидела на скамейке под развесистым каштаном, на которой любил когда-то отдыхать летчик Яков Орлов, и покинула парк. На открытой веранде она обернулась и бросила прощальный взгляд туда, за лиловую даль, где в розовой дымке алмазным блеском вспыхивали голубые ледники и искрящийся, вечный снег на вершинах Кавказского хребта. Старик-садовник, старожил парка, срезал самые лучшие ранние розы — белые и красные, обложил их кудрявыми гроздьями сирени и преподнес этот чудесный букет Ирине.
— Вам, сестрица, на прощанье.
— Спасибо, милый человек, — растроганно поблагодарила садовника Ирина и поцеловала его в колючую щеку.
Провожал Ирину профессор Золотарев. Они, в ожидании прихода поезда, молча прогуливались по перрону. Всегда живой и непоседливый, подвижный и неугомонный, профессор теперь как-то обмяк, притих и стал рассеянным. Свисток показавшегося за семафором паровоза, тянувшего за собой вереницу зеленых вагонов, встряхнул профессора. Он взял Ирину за руку, крепко сжал и наконец заговорил тихо, вполголоса, будто опасался, что их подслушает кто-то:
— За четыре года нашей совместной работы в госпитале я привык к тебе, Иринушка, как к родной дочери… Да, да… именно так!..
— Виталий Вениаминович, вы же знаете, что
— Это было… Да, да!.. Было да сплыло… Вот так, значит… Да, так… А какой был дружный коллектив при госпитале!.. Я так сжился с ним… Думал: на всю жизнь вместе… Одной семьей… Но все разлетелись в разные стороны… кто куда… И ты…
— А что же оставалось им делать, мой добрый друг Виталий Вениаминович? Война окончена. Госпиталь расформирован…
Поезд с грохотом и лязгом накатывался на перрон. Профессор, перебив Ирину, повысил голос:
— Да, да!.. Я все понимаю!.. Конец войне — это хорошо… Я верю в то, что теперь все люди разума скажут войне — «Нет!» — они будут счастливы на мирной земле и спокойны под мирным небом…
— Вот и прекрасно, Виталий Вениаминович.
Поезд остановился, на перроне засуетились люди. Профессор развел руками, опустив глаза.
— О чем это я, Иринушка?.. Да, да!.. Вспомнил… Вы заметили что-нибудь за моей женой, когда прощались с нею?..
— Да, — кивнула Ирина, — она неумело прятала слезы.
— Вот видишь, голубушка, как тяжело было ей расставаться с тобой!.. Она тоже тебя… за… родную… — голос профессора дрогнул, сорвался. Он вынул из кармана носовой платок и поднес его к глазам.
— Милый, добрый Виталий Вениаминович… — взволнованно заговорила Ирина, гладя сухую с длинными пальцами руку профессора. — Простите меня, поверьте, мне тоже нелегко расставаться с вами… Я тоже привыкла… Я тоже люблю вас так, как может любить благодарная дочь своего доброго отца… Но я должна ехать.
— Спасибо и на том, дочь моя… Иринушка. Будь счастлива…
Дежурный по станции давал отправление поезду.
— Прощайте, Виталий Вениаминович… — Ирина поцеловала профессора в щеку и вошла в вагон.
Поезд тронулся. Ирина стояла у открытого окна.
— Я буду писать вам! — крикнула она.
Профессор кивал головой и махал платочком, не меняя положения. По лицу Ирины струились слезы… Стоявшая рядом с Ириной женщина спросила:
— Кто он, этот симпатичный старик?
— Известный хирург… профессор Золотарев.
— Уж не отец ли ваш?
— Почти…
— Не родной, что ли?
— Почти родной…
Женщина недоумевала: девушка в солидном возрасте, на вид серьезная, а вот отвечает несуразными загадками. Но когда Ирина рассказала ей о том, что она проработала с профессором четыре военных года в госпитале, что они свыклись, как родные, и профессор хотел, чтобы они и теперь, после войны, не расставались, и предлагал ей остаться в городской больнице, а она дала согласие работать на медпункте в рыболовецком колхозе в Приазовье, где ее ждут друзья и куда она теперь едет, женщина понимающе протянула:
— А-а-а!.. — и отошла от окна.
Ночью была пересадка. Рано утром отправлялся мариупольский поезд. Ирина вошла в вагон и заняла в первом купе свободное место против молодой голубоглазой женщины. Это была Таня Зотова. Как и водится в пути, вначале пассажиры обычно молчат, потом между ними завязывается оживленная беседа.
Так познакомились и наши спутницы. Ирина спросила Таню:
— Далеко ли еще до Мариуполя?
— Не очень. Проедем Волноваху, а там и Мариуполь. Вы, как видно, не здешняя? — в свою очередь спросила Таня.