Анка
Шрифт:
Сашка и Евгенушка подхватили ее под руки, но она оттолкнула их и сказала:
— Дайте мне поцеловать родную землю, — из ее глаз брызнули слезы радости, и она припала лицом к горячему песку.
Панюхай нагнулся над ней, взял ее за плечи.
— Успокойся, Татьянка. Не надо так сердце тревожить. Встань и скажи людям, что мы с тобой в Москве секундом видались. Не верят мне. Давай я помогу тебе на ногах утвердиться.
Таня встала и первым на берегу расцеловала деда Панюхая, потом молча ткнулась головой
— Касаточка ты моя… — ласкала ее Акимовна, глотая слезы.
Анка знакомила Ирину с Евгенушкой, Дарьей, Акимовной, со всеми бронзокосцами, а потом, будто очнувшись от забытья, крикнула стоявшему поодаль с Кавуном мужу:
— Яшенька! Ты что же это, не рад приезду Ирины, что ли?
— Рад, Аня, рад, — смущенно заулыбался Орлов.
— А чего же вы с Юхимом Тарасовичем в сторонке торчите?
— Ждем своей очереди.
— Иди, иди сюда, увалень.
Орлов подошел к Ирине.
— Здравствуйте, сестрица, — и пожал ей руку.
Анка строго посмотрела на него:
— Хорош братец, нечего сказать. Ты что же, Яшенька, ждешь, когда девушка первой раскроет перед тобой свои объятья? Целуй, неблагодарный, она спасла тебе жизнь.
Орлов крепко обнял Ирину и поцеловал.
— А теперь, Яша, веди гостью домой, — сказала Анка и взяла Таню под руку. — Пошли, товарищи.
Берег пустел. Бронзокосцы расходились по домам. Последними покидали берег Анка и Таня. Когда они поднялись по тропинке наверх, Анка придержала Таню, спросила:
— Виталий писал Евгенушке, что ты будто видала Пашку, когда вас освободили из лагеря наши солдаты. Правда это?
Таня вздернула плечами.
— Не знаю, право… Наверно, обозналась.
— Может и так быть. Однако в марте море выбросило вон там, показала Анка рукой вниз, — атаманские шмутки.
— Что ты говоришь… — удивилась Таня.
— То, что слышишь. Мундир и шаровары с лампасами.
— Да как же это… — недоумевала Таня.
— А вот так: барахлишко всплыло, а его и косточек нет.
— Чудеса…
— Всякие бывают на белом свете чудеса, Танюша, Но ты об этом забудь. Идем…
Хата Тани Зотовой, построенная за год до войны, встретила хозяйку своим сиротским унылым видом. Окна с перекошенными рамами и выбитыми стеклами уже давно, с того дня, когда Павел отправил Таню в фашистскую Германию, не отражали веселого блеска солнечных лучей и мертво зияли пустыми глазницами. Известка на стенах местами потемнела, местами была смыта дождями, и рыжеватая глина осыпалась, обнажая неровную кладку бутовых камней. Камышовая крыша была взъерошена буйными морскими ветрами, и кое-где виднелись стропила каркаса.
Таня с болью в сердце смотрела на свое обшарпанное жилище, и глаза ее наполнялись печалью. Ведь совсем недавно, четыре года тому назад, хата Дмитрия и Татьяны
— Идем, Танюша, — сказала Евгенушка.
— Погоди…
Таня взялась за скобу, потянула на себя. Дверь скрипнула и тоскливо завизжала на ржавых петлях. Таня переступила порог и отшатнулась, прислонившись спиной к дверному косяку. В лицо ей пахнуло холодной пустотой. По углам и на потолке висела запыленная паутина. Полицаи ничего не оставили в хате, даже стекла в окнах выбили…
— Идем, — повторила Евгенушка. — Вернется Митя, все наживете. Не надо печалиться. Пока будешь жить у меня, а там посмотрим. Согласна?
— Спасибо, подруга. У тебя я буду чувствовать себя как дома.
— Вот и хорошо, Танюшенька, — обрадовалась Евгенушка. — Жить будешь у меня, а работать с Анкой в сельсовете, она берет тебя к себе секретарем. Пошли домой…
Ирину поместили при медпункте в чистенькой светлой комнате, в которой когда-то проживал покойный фельдшер Душин. Когда Ирина, съездив в район за медикаментами, приступила к исполнению своих обязанностей, явилась Дарья и сказала:
— Да будет вам известно, милая Иринушка, что я при Душине тут, на Косе, и на том берегу, в Кумушкином Раю, до самой его смерти была его помощницей.
— У вас есть медицинское образование? — живо заинтересовалась Ирина.
Дарья улыбнулась, и на ее пухлых румяных щеках образовались ямочки:
— Для того, чтобы стирать простыни, наволочки, марлевые занавески и мыть полы, медицинского образования не требуется.
И они обе рассмеялись.
— К тому же, я очень выгодная помощница: никакой платы не требую.
— Однако всякий труд должен оплачиваться, — заметила Ирина. — Санитарка, например, или уборщица, прачка…
— Если она, — перебила Дарья Ирину, — всегда находится на медпункте. Это понятно. А я не могу. Война обезлюдила наш колхоз, и нам, женщинам, тоже приходится выходить в море добывать рыбу. С какими же глазами я буду брать плату, если помогаю по своей доброй воле?
Ирина пожала плечами:
— Все же труд есть труд… Я думаю, что этот вопрос надо разрешить на правлении колхоза.
— Милая девушка, мой Гришенька председатель колхоза, и меж нами этот вопрос давно улажен. Давайте-ка тряпку, ведро. Я немного полы протру.
Великодушие и бескорыстие Дарьи тронули чуткое сердце Ирины. Она ласково посмотрела на рыбачку и сказала:
— Ведро и тряпка в кладовой. Да, кажется, там. А полы мыть не надо, они чистые.
Дарья с хитринкой посмотрела на Ирину.
— Пускай будет по-вашему, — в ее глазах засветились лукавые огоньки, и она засмеялась.
— Чему это вы смеетесь?