Анка
Шрифт:
— «…материалами судебного следствия установлено…»
Следовало длинное описание преступления подсудимых. В зале начали перешептываться:
— Зачем известное повторять?
— К делу бы ближе.
— Сказал бы, какая «пришивка», и ладно…
— «…означенные действия предусматриваются…».
— Опять за рыбу деньги…
— Ах ты, грех еще…
— «…и, считая преступление доказанным, суд приговорил…»
Подсудимые вскинули головы, замерли.
— «Белгородцева Тимофея, Урина Федора, Машкова Ивана, Егорова Петра подвергнуть
— Видать, ему половина, — кивнула на Павла одна женщина.
— А то… задаром батька выдал бы, что ли? — отозвалась соседка. Ее толкнул кто-то в спину:
— Не ляскай. Приморозь язык.
— «…Краснова Алексея и Бегункова Софрона…»
Панюхай вздрогнул.
«…подвергнуть лишению свободы сроком на один год без конфискации имущества…»
— Зря… — выдохнул Панюхай.
Судья продолжал читать приговор, но Панюхай уже не слушал, жевал губами.
— «…Белгородцева, Урина, Машкова и Егорова, по отбытии избранной меры социальной защиты, подвергнуть ссылке в отдаленные местности республики сроком на пять лет каждого…»
— Зря… — Панюхай уронил голову на грудь.
Судья повысил голос:
— «…Вследствие того, что осужденные Краснов и Бегунков по своей социальной принадлежности не являются классово чуждыми, приняв во внимание чистосердечное раскаяние и первую судимость, наказание в отношении их считать условным, с пятилетним испытательным сроком. Меру пресечения отменить, освободив их из-под стражи…»
Зал всколыхнулся, зашумел, затрепетал сотнями рук. Краснов дернул Панюхая за рукав, взволнованно сказал:
— Освободили…
— Зря, — и Панюхай плюхнулся на скамейку.
Краснов потряс его за плечо:
— Освободили! Слышь, хря…
— А? — не расслышав, переспросил Панюхай и, цепляясь за рубаху Краснова, стал приподниматься.
— А ну тебя, глухоперя. Домой ступай, — проговорил Краснов и убежал.
Осужденных увели, оставив в зале ошарашенного Панюхая.
Анка направилась было к отцу, но остановилась, в упор посмотрела на него и повернула к выходу. Панюхай пошел вслед за дочерью. Ноги его дрожали, подкашивались. За оградой остановился, посмотрел на осужденных. Жена Егорова, всхлипывая, стояла возле дрог, спрятав в передник лицо. Егоров что-то отрывисто говорил ей, не поднимая глаз. Машков и Урин торопили конвоиров, украдкой поглядывая по сторонам.
Перекусывая бороду, Тимофей сверлил сына гневным взглядом. Павел стоял поодаль, молчал. К дрогам подошел милиционер:
— Прощайтесь…
Тимофей весь передернулся, выплюнул бороду.
— Не дам!.. Уйди сглаз… кровь сатанинская!.. Не дам прощения!.. Не дам! Я проклинаю тебя, отцегубитель… — и ткнулся головой в Егорова.
— А я прошу, что ли, у тебя прощенья? — Павел отвернулся.
Какая-то женщина в ужасе прошептала:
— Проклял… Сына проклял,
Панюхай покосился на нее, проронил:
— Зря… — повел носом, понюхал воздух, вздохнул: — Эх… в море бы теперь… бычков надюбать… да шорбы сварить…
Идя в клуб, Павел пробирался безлюдными проулками, а встречаясь с кем-нибудь из хуторян, отворачивался, пряча взволнованное, пылающее лицо.
«Что сказать на суде?.. Почему родного батька выдал? За что? За то, что самому хозяйничать захотелось? Нет нельзя… нерезонно так… Что ради Анки все это?.. Нет… нет… Весь хутор в сборе… Засмеют потом… Затравят… Или… защитить отца?.. Тоже нельзя… жизни не будет… Насмерть упечет…»
И уже подходя к клубу, твердо решил: «Скажу, что по чести всегда… а он крал рыбу… Загубить меня хотел… Вот и доказал… по чести сделал…»
Войдя в клуб и увидев отца, он оторопел. И во время суда, и потом на улице Павла не оставляла неприятная зябкая дрожь. Но когда тронулись дроги с осужденными и, быстро удаляясь, скрылись за пригорком, Павел почувствовал, как оторвалось от сердца что-то тягостное, гнетущее, и он, взглянув на пепельно-серую тесовую крышу своего куреня, облегченно вздохнул: «Ну, Пашка… хозяйнуй теперь»..
И, подражая отцу, направился к дому спокойной, уверенной походкой.
Бабка неподвижно лежала на постели. В провалившихся глазах слабо теплился огонек угасающей жизни. Она вздохнула и с трудом выговорила:
— А… батька?.
— Упекли в тюрьму. А потом на дальний выгон его. Десятку заработал…
— Ах… ха…
— Чего же ахать. Сам захотел того.
— Испортился ты… нехристь. Лучше… помереть…
— Ну и сдыхай. Анку приведу.
Хлопнул дверью, вышел на крыльцо и, окинув глазами подворье, снова вздохнул:
«Хозяин!..»
Уходили последние грозовые дни. Небо хмурилось, тускнело. Над взморьем низко повисали мутные облака. Пробуждались буйные штормы, близилась обильная рыбой осенняя путина.
Баркасы на берегу. Рыбаки старательно скребут их, удаляя ракуший нарост, конопатят щели, заливают горячей смолой, готовясь к жаркой работе.
Панюхай бродит по комнате, осматривает все углы, заглядывает под кровать и скамейку, разводит руками, изредка бросая на Анку вороватые взгляды. Анка наблюдает за отцом и никак не может догадаться, что он так упорно ищет. Отвернув одеяло, она приподнимается.
— Лежи уж… Хворай… Куда ты?..
— Чего ищешь?
— Сапоги твои.
— Зачем?
— В море за тебя пойду, хворай…
Анка ловит его взгляд, но он отводит глаза в сторону.
— В чулане висят.
Панюхай принес сапоги, надел их, повязал платком голову.
— Хвороба-то твоя… всему хутору известна… Бабы ляскают, что на сносях ходишь… А ежели так, то выворот бы сделала, что ли?
— Какой?
— Из нутра. Как Евгенка…
Анка улыбнулась отцу, но улыбка была вымученная и только исказила осунувшееся лицо.