Анка
Шрифт:
Жуков задумчиво посмотрел вдаль, прошелся по палубе и спросил:
— Неужели Павел обнаружил и заявил?
— Да.
— И не пожалел отца? Как же так? Из-за него он от премии отказался, а тут… Странно… Тут дело посерьезнее.
— А черт их разберет… богомолов…
— Ну, а единоличники как? Все сторонкой от вас?
— И на хуторе, и в море обходят. Да вон и они. Наперерез идут.
Жуков взглянул через плечо и увидел парусившие с южной стороны баркасы единоличников. Во главе ватаги горделивый «Черный ворон» расшвыривал буруны, будто хвастался своей ловкостью перед «Зуйсом». Круто повернул носом,
— Белгородцев! — окликнул Жуков. — Все носишься над волнами?
— А чего же, когда он у меня как птица летает! Захочу — к небесам понесет! Он у меня… ого!.. — и Павел забрасовал парусом.
«Черный ворон» накренился, рванулся вперед и, подхваченный порывом ветра, стал опережать «Зуйса».
— Пашка, обгоняй!
— Обгоняй, Павло!
— Покажи хвост! — загалдели ему вслед рыбаки-единоличники.
В Сашке заговорило самолюбие, и он дал полный ход.
«Зуйс» задрожал, словно обозленный чем-то, рванул пожилины, потянув на себя баркасы, и поравнялся с «Вороном». Позади не переставали кричать рыбаки, подбадривая Павла, но «Ворон» стал заметно отставать.
— Дай ему! Дай! Как следует покажи! — кричал Жуков мотористу. — Сбей этому чернокрылому стервятнику спесь! Поднажми еще! Ну, ну же, Сашок!..
«Ворон» несся изо всех сил, и нос его уже почти поравнялся с кормой «Зуйса». Брасуя парус, Павел то близко подводил «Ворона» к «Зуйсу», то отставал, то вновь настигал, сердито покрикивая на своих помощников. Берег был недалеко, оттуда следили за приближающимися баркасами, и Павел, чтобы не осрамиться, должен был опередить «Зуйса» или хотя бы идти с ним на одном уровне. Но Сашка, по настоянию Жукова, приказал поставить паруса, и двукрылый «Зуйс», не заглушая мотора, устремился к берегу с такой быстротой, что минуты через две «Ворона» обогнал последний баркас.
— Цепляйся! — крикнули ему рыбаки. — До берега дотянем!
Павел посмотрел вслед «Зуйсу» и процедил сквозь зубы:
— У-у, черт…
«Зуйс» опустил паруса и на моторе подвел баркасы к Косе. Толпа встречающих с любопытством рассматривала моторное судно, окруженное баркасами.
Жуков подплыл к берегу и, не сходя с судна, чтобы всем было его видно и слышно, сказал:
— Рыбаксоюз прислал вам в рассрочку вот этого сокола! Это самое лучшее, самое большое и сильное парусно-моторное судно на всем Азовском побережье! На нем вы можете смело выходить в море, не боясь его капризов! Это ваш верный товарищ и помощник. Он навсегда избавит вас от каторжного труда, сохранит силы, здоровье и ваши жизни.
— А кто будет на нем работать? — спросил кто-то из толпы.
— Артель, — ответил Жуков.
— Да сколько их там, в артели! И по хозяйству слабосильные все.
— А однолицым рыбакам какая будет польза от мотора?
— Он будет помогать и единоличникам.
— Как?
— Отвозить на пункт или прямо в город рыбу. Он вмещает в себя тридцать тонн рыбы.
— А-а! Брать готовенькое? Такая помощь не нужна.
— Дело ваше. Но «Зуйс» артельный и в ерик рыбу возить не станет. Его дорога лежит прямо к пункту государственного треста! — и Жуков спрыгнул на берег. Когда все сошли с баркасов, он, указывая на Сашку, сказал: — А это наш моторист. В городе завербовал. Веселый парень. Прошу любить и жаловать: Александр Сазонов.
Получив
Сгорбившись, низко опустив голову, Тимофей вполголоса сказал Егорову:
— Напоказ привезли. Назло делают.
Егоров не ответил. Обвиняемые сидели на подводах потупившись, прятали глаза. Только Панюхай, выставив бородку, разглядывал толпу, нюхал знакомый солоноватый морской воздух.
— Эх, до хижки своей сходить бы!
Посмотрел еще раз по сторонам — не видно ли Анки.
— Дочку повидать бы… — И к милиционеру просяще: — Дозволь сходить, служивый.
— Нельзя. Не могу.
Панюхай обиженно поджал губы:
— Зря…
Из совета вышел Душин, пригласил судью.
Конвоиры спешились, повели подсудимых в клуб.
Обвиняемых разместили на длинной скамейке против сцены. Справа от них сидел за столиком защитник и, не отрывая глаз от папки с бумагами, ловил на бритой голове мух. Он был весь круглый, с длинными острыми ушами и вислым подбородком. Слева, тоже за столиком, расположился общественный обвинитель — Григорий Васильев.
Обвинять ему еще никого не приходилось. Он не знал, как держаться, чувствовал себя скованно и смущенно водил глазами по шумному до отказа переполненному залу. За спинами подсудимых молчаливо переглядывались главный свидетель Павел Белгородцев, свидетели Кострюков, Анка и еще семь человек, присутствовавших при аресте. Вскоре за сценой прозвенел колокольчик, и вошли члены суда. Предупредив свидетелей об ответственности за дачу ложных показаний, судья зачитал длинное обвинительное заключение, удалил свидетелей из зала заседания и вызвал подсудимого Тимофея Белгородцева. Не поднимая головы, Тимофей оторвался от скамейки, нерешительно шагнул к сцене и на первый вопрос судьи ответил:
— Нет… Не признаю…
Судья строго посмотрел на него.
— Что вы можете…
— Ничего… — перебил Тимофей и тяжело вздохнул.
— Так… А может, скажете суду, куда вы хотели везти продавать рыбу?
— Я думал на товары какие-либо обменять. Не продавать.
— Сколько раз вывозили рыбу и куда?
— Никуда. Это первый раз и то… не пришлось.
— А вы знали, что за это вам придется строго отвечать?
Тимофей передернул плечами:
— Откуда же мне знать эти порядки, гражданин судья? Не я, сын подписывал договоренность.
— А вы тайно от него увозили рыбу. Выходит так, что вы обкрадывали сына и умышленно толкали его на то вот место, на котором сейчас сидите?
— Непонятна мне ваша речь… Человек я простой.
Тимофей упорно не хотел давать показания. Он хитрил, уклонялся от ответов, прикидывался непонимающим.
— И за что срамите меня? В голову не возьму никак…
Судья предоставил слово защитнику.
— Скажите, подсудимый: по чьей инициативе была сооружена коптилка?
Тимофей метнул в его сторону взгляд, проронил: