Анка
Шрифт:
— Что… — схватил его за руку Павел, — Анка не замужем?
— Нет, не замужем.
«Неужели ждала меня? — эта мысль огнем обожгла сердце Павла… — Неужели еще любит?»
Павел посмотрел на Бирюка подобревшими глазами, поднял с земли чемоданчик.
— Идем скорее, мой приезд обмоем. Тут у меня, — кивнул он на чемоданчик, — кое-что найдется.
Они остановились возле покосившейся, вросшей в землю хижины с маленькими подслеповатыми оконцами.
— Вот и мои хоромы, — без улыбки сказал Бирюк. — Прошу, — он толкнул
Павел вошел за Бирюком в прихожую, осмотрелся. Низкий потолок, земляной пол, заплеванный и усыпанный окурками. Покрытый газетой колченогий стол, две табуретки, на одной из которых — ведро с водой и алюминиевая кружка.
— Извини, дорогой гостюшка, у меня в прихожке беспорядок. Давай проходи в горницу.
В горенке стояла деревянная кровать, покрытая зеленым одеялом, дубовый стол, пара венских стульев, посудный шкаф с застекленной дверцей, у стены — длинная скамейка. На стенах выцветшие, засиженные мухами фотографии и аляповатая, базарного производства «живопись» с уродливыми пейзажами, замками и целующимися влюбленными парочками.
Павел покачал головой.
— Плохо ты живешь… Смотри, почти все хуторяне в новых светлых домах…
— Хватит мне и в хижине света!
— Все же мог бы лучше устроить свою жизнь.
Бирюк мрачно прогудел:
— А что мне, бобылю… Один как перст.
— Чем же ты занимаешься?
— Работаю в сельсовете. Секретарствую. Бумагу мараю.
— А Душин?
— Он теперь наш бронзокосский «наркомздрав». Медпунктом заведует. Кострюкова помнишь? Он замполитом на МРС…
— А кто же председателем сельсовета?
— Анна Софроновна Бегункова.
Павел извлекал из чемоданчика коньяк, колбасу, сыр, вареные яйца, булку и раскладывал все это на столе. При последних словах Бирюка он резко вскинул голову и в изумлении уставился на хозяина.
— Не ожидал? — ухмыльнулся Бирюк, и его колючие глаза под мохнатыми белесыми бровями засветились злорадным огоньком. — Да, братец, теперь она у нас на хуторе вроде атамана.
Павел с деланным безразличием пожал плечами и, скользнув взглядом по грязному полу, перевел разговор на другое:
— Ты думаешь когда-нибудь обзавестись семьей?
Бирюк горько усмехнулся.
— Кто же пойдет за калеку? Меня и по имени на хуторе не зовут… Бирюком кличут… С насмешкой… Я их, проклятых, всех ненавижу… Была бы моя воля — весь хутор на рее вздернул бы.
— Ты смелый, дьявол, — заметил Павел, раскупоривая бутылку коньяка. Держа между пальцами перочинный ножик, он ввинчивал штопор в пробку, но раскупорить не мог. То ли тонкий штопор не удерживался в туго всаженной пробке, то ли у Павла дрожали руки.
— Дай-ка сюда, — Бирюк взял у Павла бутылку, хлопнул донышком о ладонь, и пробка взлетела под потолок вместе с брызгами коньяка. — Вот так надо и души вышибать
— Это как же понимать? — наливая в кружку коньяк, осторожно спросил Павел.
— Как твой разум дозволяет, так и понимай, — уклончиво ответил Бирюк, одним махом опорожняя кружку.
— А что с ногой у тебя?
— С кручи свалился, а там, внизу, ржавый якорь в песке торчал. Кость повредил. Шесть месяцев в гипсе пролежал. Вот по случаю инвалидности и в сельсовет пошел.
— Почему же ты не на работе?
— Ремонт в сельсовете. Нынче закончат.
— Да! — вспомнил Павел, обхватив руками зашумевшую от коньяка голову. — Я и забыл спросить у тебя… Как моя дочка, жива?
— Валька? Жива. Растет. Вылитая мать…
— А что это твоей матери не видно?
— В прошлом году померла, — вздохнул Бирюк. — От простуды.
Молча допили вторую бутылку. Бирюк кряхтел, все ниже опускал мохнатые брови, темнел в лице. Хмель заметно действовал на него.
— Ты что?.. — уперся Павел мутными глазами в Бирюка. — Может, мною недоволен?.. Чего сопишь?..
— Доволен, — буркнул Бирюк.
— Или еще хочешь выпить? — допытывался Павел.
— Хватит, а то, ежели лишнее хвачу, буянить начну. А мне по службе это не полагается. У меня начальница строгая.
— Ну, что ж, станешь буянить — свяжу, — поднялся Павел.
— Попробуй, — Бирюк тоже встал.
— Эх, ты, — тряхнул его за грудки Павел, — цыпленок…
— Эх, ты, курчонок! — подхватил его Бирюк под ребра и стиснул крепкими руками, как в железные тиски зажал. Потом играючи приподнял и швырнул на кровать.
Послышался глухой треск. Павел, выставив руки и ноги, застрял между переломившимися досками.
— Связал? То-то, вперед не хвастай, — Бирюк помог Павлу подняться.
— У-у, черт! Силен ты, однако… — сконфуженно проговорил Павел, поправляя съехавший на бок галстук.
— Меня, брат, буря морская не одолеет.
— Я тоже видывал бури…
— А со мной все же не борись! — предупредил Бирюк.
— Запомним.
— Это уж твое дело: забыть или помнить.
— А ты умеешь забывать? — покосился на него Павел. — Или обиду на меня в сердце держишь, за пазухой камень хоронишь?
— Ты про что это? — захлопал глазами Бирюк.
— Про батьку твоего… Я ж в ерике рыбную коптильню обнаружил… Выступал на суде против твоего да заодно и своего старика…
— Батька десять лет в ссылке выдержал. И помер, — угрюмо сказал Бирюк.
— А мой?..
— Не знаю. Ежели жив, скоро домой вернется, — Бирюк так засопел, что ходуном заходила его широкая грудь. Он поднял на Павла тяжелый взгляд. — Ты про это самое не поминай… — сказал он с раздражением. — Старую рану не тревожь… Слышишь? А то не погляжу на то, что ты гость… Возьму вот так, — Бирюк поднял руки со скрюченными пальцами, — и душу из тебя выдавлю… как пузырь из рыбешки…