Аннабель
Шрифт:
И никто бы не выбрал девчёнку с записью.
Я была на углу Линден и Адамс, когда увидела его. Я столкнулась с ним, на самом деле, увидев его передо мной с вытянутыми руками, кричащего: "— Стой!" Пытаясь увернуться, потеряла равновесие, наткнулась прямо на его руки. Я была настолько близка, что могла видеть снежинки в его ресницах, чувствовать запах влажного шерстяного пальто и средства после бритья, видя где он пропустил немного щетины. Так близко, что шрам на его шее казался мелкой звездочкой.
Я никогда до этого не была
Солдаты позади меня все еще кричали: "— Стой!" и "— Не дайте ей сбежать!"
Я никогда не забуду как он на меня смотрел - странно, почти забавляясь, будто бы я была странной разновидностью животного в зоопарке.
А потом он позволил мне уйти.
3 Глава (Сейчас)
Шпилька - это все, что у меня осталось. Я чувствую и боль, и умиротворение; она напоминает мне о том, что у меня было и что у меня забрали.
Это и моя ручка. С ее помощью я пишу на стенах мою историю. Снова и снова. Поэтому я не забываю. Поэтому это стало правдой.
Я думаю о руках Конарда, темных волосах Рейчел, о прекрасном ротике Лины, о том, как когда-то, когда она была младенцем, я проникала в ее спальню и держала ее пока она спит. Рейчел никогда не позволяла мне - с рождения, она кричала, толкалась, будила жителей дома и улицу.
Но Лина лежала спокойно и тепло в моих руках, погруженная в свое тайное сновидение.
И она была моей тайной: те ночные часы, то двойное сердцебиение, темнота, наслаждение.
Я пишу об этом всем, и так правда освободит меня.
Моя комната была полна дыр. Дыры были там где камень становился пористым, изъеденный плесенью и влагой.
Дыры, которые мыши делали своими норками. Дыры памяти, где теряются люди и предметы.
В нижней части моего матраса тоже есть дыра.
И в стене за моей спиной, есть еще одна дыра, которая становиться больше день за днем.
На четвертую пятницу каждого месяца, Томас приносит мне смену постельного белья для раскладушки. Прачечный день - мой любимый. Это помогает мне следить за течением времени. И в первые несколько ночей, прежде чем новая постель станет грязной от пота и осадков пыли, которая падает на меня постоянно, как снег, я снова чувствую себя почти человеком. Я могу закрыть глаза, представить себе, что вернулась в мой теплый старый дом, деревья и солнце, запах моющего средства, незаконная тихая песня от древнего проигрывателя.
Ну и конечно же, в прачечный день я получаю сообщения.
Сегодня я проснулась еще до того, как взошло солнце. Моя клетка без окон, и в течении многих лет я не могла отличить ночь от дня, утро ото вечера, бесцветное существование, время без возраста или конца. В первые годы моего заключения, я только мечтала о внешнем мире - о солнце на волосах Лины, теплых деревянных ступеньках, о запахе пляжа во время
Через некоторое время мои сны стали серые и бесформенные.
Именно в этот период я хотела умереть.
Когда я впервые прорвалась сквозь стену, после трех лет копания, вырезания мягкого камня, с небольшой добавкой метала, не большего чем палец ребенка - когда последний кусок скалы осыпался и вертясь упал в реку внизу - моя первая мысль была даже не о побеге, а о воздухе, солнце, дыхании. Я спала две ночи на полу, только для того чтобы ощутить ветер, и вдохнуть запах снега.
Моя постель состоит из простыни и грубого одеяла, шерстяного зимой и хлопчатого летом - стандартная постель в шестом отделении. Никаких подушек. Я слышала, что однажды пленник пытался удавиться здесь, и с тех пор подушки были запрещены. Это не похоже на правду, но был еще один случай: два года назад узник сумел стащить у надзирателя порванные шнурки и задушил сам себя, привязав их к стальному каркасу койки.
Моя камера находится в конце коридора, так что я вновь слушаю одни и те же звуки: скрип открывающейся двери камеры, иногда - плач или стоны, шаги Томаса, а потом - глухой стук закрывающейся двери и щелчок замка. Это единственное, чем я живу: ожиданием дней выдачи нового постельного белья; ожиданием, как я буду держать эту грязную простынь в руках, слышать бешеный стук сердца и думать, что может быть, МОЖЕТ БЫТЬ, в этот раз...
Удивительно, как живет надежда. Без воздуха и воды, без чего-либо, чтобы лелеять ее.
Затвор отодвигается в сторону. Секундой позже дверь открывается и появляется Томас со сложенной простыней в руках. Я не видела свое отражение одиннадцать лет, с тех пор, как я прибыла сюда, меня посадили в медицинское кресло, а женщины-надзиратели отрезали мои волосы, а затем побрили бритвой. Мне сказали, что это для моего же блага.
Мой ежемесячный душ проходил в комнате без окон и зеркал, каменная коробка с несколькими ржавыми душевыми лейками без горячей воды и когда моя голова нуждалась в стрижке, надзирательница приходила ко мне, и я закрывала дверь на тяжелое металлическое кольцо, пока она работала. Наблюдая за Томасом, видя то, что годы сделали с ним: растянутая и провисшая кожа, морщинки в уголках глаз, поредевшие волосы, я могу прикинуть, что они сделали со мной.
Он протягивает мне новую простыню и забирает мою грязную. Он ничего не говорит. Он никогда не заговорит, только не вслух. Это слишком рискованно. Но на секунду его глаза встречаются с моими, и нечто вроде общения проскальзывает между нами.
Потом оно заканчивается. Он разворачивается и уходит. Дверь хлопает, засов занимает свое место.
Я встаю и иду к кровати. Мои руки дрожат, когда я разворачиваю простынь. Внутри наволочки, которые без сомнения тщательно скрывали, по сравнению с другими.