Анникка
Шрифт:
Спустя полчаса к ним присоединился Додо. Он являл собой зрелище еще более печальное, чем обычно, но при этом был гладко выбрит, отчего порез под подбородком сразу бросался в глаза. Додо на ходу застегивал свое поношенное зимнее пальто. Вера Ивановна перестала играть, встала и подошла к нему почти вплотную. Ада осталась у пианино.
– Прошу простить, сегодня я не готов репетировать. Голова трещит. Пойду прогуляюсь.
– Водка вас погубит, Денис Осипович, вы и сами это знаете, – голос Веры Ивановны звенел от сдержанного гнева. – Смотрите, что вы с собой сделали, – она протянула руку, чтобы коснуться его лица, но Додо
Тут ей неожиданно возразил Владимир Федорович (никто не заметил, как он вернулся во флигель):
– Дорогая Верочка, о чем ты говоришь? Мы – счастливые люди на этом клочке финской земли. В России гражданская война, голод, красный террор. Так уж лучше здесь – устраивать концерты, танцевать, пить водку, коли охота. Какая-никакая, а жизнь продолжается.
Додо потихоньку ретировался к выходу. Ада вдруг осознала, что он ни разу на нее не взглянул. Руки Веры Ивановны мелко дрожали, лицо побелело.
– Простите, Ада Михайловна, но репетицию придется закончить. У меня разыгралась мигрень.
С этими словами Вера удалилась в свою комнату. Владимир Федорович последовал было за нею, однако дверь, которая захлопнулась перед его носом, остудила его решимость. После секундного колебания, он посмотрел на Аду, виновато улыбнулся и ушел к себе.
Незадолго до концерта «артисты» были приглашены на генеральную репетицию в дом Юлии Сергеевны Нежинской. Предполагалось чаепитие. Додо и Ада впервые оказались в гостях на соседской даче, выходившей на Морскую улицу фасадом, который украшала резьба в мавританском стиле. Двухэтажный дом с башней и балконами стоял на обрыве, почти скрытый от глаз высоким штакетником и высаженными перед ним елями. Бывшую дачу Юхневича некогда снимала знаменитая балерина Матильда Кшесинская, принимавшая у себя весь театральный бомонд Петербурга. Аде не терпелось увидеть комнаты, в которых бывали актеры Мариинского театра и сам Шаляпин. К тому же в душе она радовалась возможности побыть в обществе Додо. Казалось, он нарочно избегает ее после инцидента в «Жемчужине». Теперь ей не хватало его особенных взглядов и волнующего ощущения причастности к заговору, о котором знали лишь они двое.
Ада угрюмо глядела в спину Додо, пока он пересекал Морскую улицу об руку с Верой Ивановной. Вера сама взяла его под руку, и он не возражал. Калитку отворил финн, расчищавший дорожки в саду, а в доме гостей встретила экономка Юлии Сергеевны. Блеклая худая особа с желто-рыжими волосами, заплетенными в длинную косу, провела их в «будуар» на втором этаже. В помещении было хорошо натоплено. Нежинская, в капоте из шелкового муслина с кружевами, сидела за круглым столиком, стуча по клавишам пишущей машинки «Ремингтон». Экономка молча вернулась к своему занятию – она расстригала уже отпечатанные листы на продолговатые бумажки.
– Билеты на концерт, – вместо приветствия пояснила Юлия Сергеевна. – Кто-то должен был ими заняться.
Она поднялась, театральным жестом накинула на плечи шаль и расцеловалась с Верой Ивановной. Затем, одарив Додо и Аду обворожительной улыбкой, обернулась к экономке:
–
Гости спустились за хозяйкой в просторную комнату с большими стрельчатыми окнами и изразцовой печью. Горящие дрова приятно пахли смолой. У стены стояло пианино, партитуры уже ждали Веру Ивановну.
– Прошлой ночью я написала новое стихотворение, – сказала Юлия Сергеевна, жестом приглашая всех устраиваться на диване. – Хочу вам прочесть. Вы станете первыми, кто его услышит.
Додо оказался между Адой и Верой Ивановной на диване, явно тесном для троих. От такой неожиданной близости Ада никак не могла сосредоточиться на голосе поэтессы, которая, приняв заранее отрепетированную позу, начала декламировать нараспев:
– И когда повезут нас по пыльной дороге,
Я увижу загадочный сон:
Колесницей окажутся старые дроги,
И со мной будет храбрый Ясон.
И земля задрожит, и разверзнутся бездны,
Вспыхнет зарево страшных костров.
Этой ночью увидят холодные звезды
Гибель грозных царей и богов.
Вера Ивановна как бы невзначай положила руку на колено Додо.
– И охватит безумное, злое веселье
Нас, умчавшихся прочь от земли…
А наутро, когда я проснусь в своей келье,
Тебя вынут из черной петли.
Нежинская умолкла, выдержала паузу, затем медленно повернулась к зрителям.
– Браво! – воскликнула Вера Ивановна и захлопала в ладоши.
Аде показалось, что Додо облегченно выдохнул. Когда аплодисменты стихли, Вера села за пианино, а Брискин передвинулся на освободившееся место. Репетиция началась.
Дуня, ступая бесшумно, принесла самовар, расставила чашки, вазочки с вареньем и большое блюдо маковых булочек Baba au rhum 10 . Дочитав последнее стихотворение, Юлия Сергеевна предложила гостям выпить чаю.
10
Ромовая баба (франц.).
– Что ж, я думаю, мы готовы, – сказала она и сделала маленький глоток из фарфоровой чашки. – В Келломяках только и разговору, что о нашем благотворительном концерте. Дуня, займись билетами, – добавила она, обратившись к невзрачной экономке, которая тут же выскользнула из гостиной.
– Щепанская жаждет услышать пение Дениса Осиповича, – заметила Вера Ивановна, искоса поглядывая на Додо. – Ее сын Владимир дружит с Марусей, а девочка всем рассказывает, что у господина Брискина голос оперного певца.
– И это правда, – подтвердила Юлия Сергеевна. – Уж я-то знаю, о чем говорю. Пока Нежинский был жив, в нашем доме в Петербурге принимали солистов оперы. До войны мы часто устраивали музыкальные и поэтические вечера. Позднее Кшесинская несколько раз приглашала меня сюда погостить. После ее отъезда в Кисловодск я решила переехать на эту дачу, дом в столице пришлось оставить… Господи, как же легко можно было всего этого избежать – революции, чужбины, гибели царской семьи! Если бы только к нему прислушались…