Антек
Шрифт:
Женщины спорили, так или этак смотрит Антек, а он тем временем вовсе на них не смотрел. Пока что хороший напильник интересовал его больше, чем самая красивая женщина.
В эту пору войт, старый вдовец, у которого дочь от первого брака уже вышла замуж, а дома была еще куча детей от второго брака, женился в третий раз. Но, как известно, плешивым на роду счастье написано, вот он и нашел себе за Вислой молодую, красивую и богатую жену.
Когда эта пара встала перед алтарем, люди начали подсмеиваться, и даже ксендз покачал головой, до того они не подходили друг к другу.
Войт трясся, как нищий, вышедший из больницы,
После свадьбы дом войта, обычно такой тихий, сразу оживился: от гостей не было отбоя. То являлся стражник, у которого почему-то стало больше дел в волости; то писарь, видимо не насытившись лицезрением войта в канцелярии, приходил к нему еще и домой; то навещали войта стрелки из охраны, до тех пор не очень-то часто показывавшиеся в деревне. Даже сам учитель, получив месячное жалованье, швырнул в угол старый тулуп и разоделся, как барин, так что в деревне многие начали величать его «ваша милость».
И все эти стражники, стрелки, писаря и учителя тянулись к войтовой, как крысы к мельнице. Не успевал один войти в горницу, как другой уже стоял у забора, третий мчался с другого конца деревни, а четвертый вертелся вокруг войта. Хозяюшка была рада всем, весело смеялась, кормила и поила гостей. Но случалось, она выдерет кого-нибудь за волосы, а то и побьет, потому что настроение у нее часто менялось.
Наконец после полугодового веселья все понемногу успокоились. Одним стало скучно, других войтова прогнала, и только пожилой учитель, сам недоедая и моря голодом жену, каждый месяц, получив жалованье, покупал какую-нибудь безделушку для своего туалета и либо усаживался у войтовой на пороге (из комнаты он был изгнан), либо клялся и вздыхал у забора.
Однажды в воскресенье Антек, как всегда, отправился с матерью и братом к обедне. В костеле было уже полно народу, но для них нашлось еще местечко. Мать опустилась на колени среди женщин — справа, а Антек с Войтеком среди мужчин — слева; и все трое молились, как умели: сначала святому, стоявшему в главном алтаре, потом святому, который стоял над ним, потом святым в боковых приделах. Антек молился за отца, которого придавило деревом, и за сестру, у которой в печке слишком быстро вышла болезнь, и о том, чтобы милосердный бог и его святые из всех алтарей послали ему счастье в жизни, если на то будет их воля.
Когда Антек уже в четвертый раз подряд повторял все свои молитвы, он вдруг почувствовал, как кто-то наступил ему на ногу и тяжело оперся о его плечо. Он поднял голову. Протискиваясь сквозь густую толпу, возле него остановилась войтова, смуглолицая, раскрасневшаяся, запыхавшаяся от быстрой ходьбы. Она была одета, как крестьянка, но из-под платка, соскользнувшего с плеч, видны были сорочка из тонкого полотна и нитки янтарных и коралловых бус.
Они посмотрели друг другу в глаза. Она все еще не снимала руки с его плеча, а он… стоял на коленях, смотрел на нее, как на какое-то чудесное видение, и не смел пошевелиться, боясь, чтобы оно не исчезло.
В толпе послышался шепот:
— Потеснитесь, кумовья, войтова идет.
Кумовья потеснились, и войтова двинулась дальше, прямо к главному алтарю. По дороге она как будто споткнулась
После обедни народ толпой повалил домой. Войтову окружили писарь, и учитель, да еще винокур из дальней деревни, и Антеку уже не удалось ее увидеть.
Дома мать подала мальчикам отличную похлебку, заправленную молоком, и большие пироги с кашей. Но сегодня Антек едва прикоснулся к любимым кушаньям. После обеда он убежал в горы, растянулся на самой высокой вершине и стал глядеть на хату войта. Однако видел он оттуда только соломенную крышу и легкий голубой дымок, медленно поднимавшийся из побеленной трубы. Ему почему-то стало так тоскливо, что он уткнулся лицом в старую сермягу и заплакал.
Впервые в жизни он осознал свою бедность.
Хата у них была самая убогая во всей деревне, а поле самое плохое. У матери его было, правда, свое хозяйство, но ей постоянно приходилось наниматься к чужим, и ходила она чуть ли не в лохмотьях. Его в деревне считали пропащим, который, неизвестно почему, ест чужой хлеб. А сколько раз его избивали, сколько раз натравливали на него собак!..
Ох, как далеко ему было до учителя, до винокура и даже до писаря! Они-то могли, когда бы им ни вздумалось, приходить к войту и разговаривать с войтовой! Но Антек о многом и не мечтал. Он жаждал только, чтобы еще хоть раз, единственный и последний раз в жизни войтова оперлась рукой о его плечо и посмотрела ему в глаза так, как тогда, в костеле. В этом взгляде ее он увидел что-то чудесное, как молния, которая раскрывает на миг глубь неба, исполненную тайн. Если бы кому-нибудь удалось разгадать их, он узнал бы все, что только есть на этом свете, и стал бы богатым, как король.
Тогда, в костеле, Антек не успел как следует вглядеться в то, что промелькнуло в глазах войтовой. Он был застигнут врасплох, ослеплен и упустил счастливый случай. Но если бы она захотела еще раз так посмотреть на него!..
Ему чудилось, что он увидел промелькнувшее счастье, и он затосковал. В нем проснулось дремавшее сердце, и от муки оно словно расширилось. Весь мир предстал теперь перед ним совершенно иным. Долина стала тесной, горы низкими, а небо как будто опустилось и уже не влекло его к себе, а давило на него. Антек спустился с горы, точно пьяный: он не помнил, как очутился на берегу Вислы, и, глядя на бурлящие водовороты, чувствовал, как что-то манит его к ним.
Любовь — он даже не знал еще этого слова — налетела на него, как буря, разбудила в душе его страх, тоску, изумление… да разве он знал, что еще?..
С той поры он каждое воскресенье ходил в костел к обедне и с трепетом ждал, не появится ли войтова, не положит ли опять, как тогда, руку ему на плечо и не посмотрит ли ему в глаза. Но случайности не повторяются, к тому же внимание войтовой всецело поглотил теперь винокур, молодой и здоровый мужчина, приезжавший сюда из дальней деревни… на богослужение.