Антихрист
Шрифт:
Была пятница. Она была рада, что завтра выходной и Джон будет дома. Она также была рада тому, что Фергюс Донлеви все же уговорил ее редактировать его рукопись – она и не представляла, как ей будет не хватать привычной, стимулирующей ум работы и общения с коллегами.
Несмотря на то, что она могла приглашать нескольких имевшихся у нее подруг на завтраки или обеды, завершающиеся долгим сидением за чаем или кофе; и на то, что у нее была целая тонна книг, которые ей хотелось прочесть; и на то, что ее день разнообразили телевизионные программы и радиошоу, – она никак не могла привыкнуть проводить целые дни одна.
Будто
– Вивальди хорош, верно, Малыш? – тихо спросила она.
Ответа не последовало.
– Малыш, ты спишь?
По-прежнему никакой реакции.
– Правильно, поспи. Хотела бы я спать столько же, сколько ты. Как было бы хорошо уснуть и проснуться 26 апреля…
Она замолчала, потому что не была больше уверена в этом. Она думала о многом в эти дни, и некоторые мысли возвращались по многу раз. Она не могла ничего с этим поделать – будто кто-то нарочно вкладывал их ей в голову.
И самой навязчивой среди них, той, которая постоянно присутствовала на задворках сознания и от которой никакими силами нельзя было полностью освободить голову, была мысль о том, каким отцом станет Малышу мистер Сароцини.
И еще она плохо спала, несмотря на то, что постоянно чувствовала усталость. В последнее время ей снились странные сны. Последний сон она запомнила – он до сих пор пугал ее.
В этом сне она бежала по огромному дому, каждая комната которого была выкрашена черным. Она никак не могла найти своего ребенка и бросалась от комнаты к комнате, но все они оказывались пустыми. Затем в одной из комнат она встретила мистера Сароцини. Он улыбнулся ей и сказал, чтобы она не беспокоилась – с ребенком все хорошо. Но она ему не поверила.
Она поискала объяснение этого сна в нескольких книгах-сонниках, но они толковали его по-своему и ничего не проясняли. Да и, по правде говоря, ей не нужно было растолковывать этот сон, чтобы понять его: в душе она точно знала, что он означает. Она просто цеплялась за соломинку, надеясь, что его можно истолковать как-нибудь по-другому.
Она щелкнула мышью и, войдя в поисковую систему, напечатала слово «суррогатный». Появился список заголовков:
ЦЕНТР СУРРОГАТНОГО МАТЕРИНСТВА И ДОНОРСТВА ЯЙЦЕКЛЕТОК.
ЦЕНТР ТРАНСПЛАНТАЦИИ ЯЙЦЕКЛЕТОК.
СЕТЬ СУРРОГАТНОГО МАТЕРИНСТВА.
Она просмотрела первые десять заголовков, затем следующие десять и после получаса блуждания по ложным ссылкам наткнулась на алмазную россыпь: «Суррогатное материнство. Закон».
Под заголовком был список из сорока тем. Внимание Сьюзан сразу привлекли две из них. Она проверила первую. Тема содержала ссылки на судебные протоколы всех дел о суррогатном материнстве, слушавшихся в судах США и Великобритании.
Затем она проверила вторую тему и обнаружила, что это справочный канал, посвященный вопросам суррогатного материнства. Это было как раз то, что она искала.
Она сочинила электронное письмо, напечатала его, внимательно прочитала и ввела команду отправки. Затем, на тот случай, если Джон вернется
В этот момент зазвонил телефон. Это был Джон.
– Харви Эддисон, – сказал он. – Мне только что звонила Каролина.
Кунц сидел перед экраном в своей квартире в Эрлс-Корт и наблюдал за тем, как Сьюзан печатает на компьютере. Ему нравилось, что играет Вивальди. Это хорошо – ставить музыку для ребенка. Кунц одобрял это. Но из-за сильного свечения экрана компьютера он не мог разглядеть, что именно Сьюзан печатает. Она зашла в Сеть, но Кунц не знал, что она ищет, а по ее действиям этого нельзя было понять.
Но зато кое-что можно было понять по ее лицу. Кунцу не нравилось его выражение, совсем не нравилось. Оно его беспокоило.
– Сьюзан, – тихо сказал он. – Надеюсь, ты хорошо себя ведешь.
Микрофон улавливал щелчки клавиш. Сьюзан печатала быстро, всеми пальцами. Кунцу это нравилось – у нее был такой уверенный вид. Она полностью контролировала электронную машину, а это, как он помнил из наставлений мистера Сароцини, было очень в русле дзен-буддизма. Контролируй машину, знай машину, люби машину – ведь всякая вещь отзывается на любовь.
Ты должен любить даже то, что ты ненавидишь, даже людей, которых ты ненавидишь. И Кунц любил тех людей, которых ненавидел. Он никогда не забывал слова Байрона: «Я ненависть считаю самым долгим наслажденьем. Мы любим в спешке, ненавидим же ничуть не торопясь».
Кунц преклонялся перед такой мудростью. У Сьюзан сегодня не было болей. Хорошо – Кунц не любил, когда она кричала. И он надеялся, надеялся изо всех сил, что у него не появится причины ненавидеть Сьюзан, потому что это было бы очень тяжело – слишком тяжело. Он смотрел ей в лицо, вдыхал ее запахи – он мог извлечь их из памяти в любую минуту. Его тоска по ней усиливалась. Он хотел обнять и поцеловать ее, ощутить нежную мягкость ее кожи, почувствовать тепло ее дыхания. И с чего это он решил, что со временем ему станет легче?
Он следил за ее пляшущими по клавиатуре пальцами. Может быть, она ищет мудрости? Щелчки по клавишам слышал не только Кунц – их слышал и его компьютер, но не в виде щелчков, а виде недоступных для уха электрических импульсов, возникающих внутри компьютера Сьюзан. Он обрабатывал эти импульсы и переводил в слова, с небольшой задержкой появляющиеся на экране компьютера Кунца:
«Здравствуйте. Мне нужна Ваша помощь. Я суррогатная мать, беременна почти шесть месяцев. Моему мужу и мне было за это заплачено. Я хотела узнать, можно ли аннулировать эту сделку, как незаконную, и вернуть полученные деньги. Не могли бы Вы рекомендовать мне адвоката, специализирующегося в подобных делах?»
Кунц прошептал:
– Сьюзан, дорогая моя, любимая, обожаемая, что же ты делаешь?
И покачал головой.
Он должен доложить об этом мистеру Сароцини. Но он боялся за Сьюзан. Мистер Сароцини будет в ярости, а Кунц не хотел, совсем-совсем не хотел, чтобы его ярость обрушилась на Сьюзан. Но он должен об этом доложить. Разве у него есть выбор? Кунц отлично понимал, что выбора у него нет.
Сьюзан вцепилась в прижатую к уху трубку. Она хорошо расслышала Джона, но все равно переспросила: