Антихрист
Шрифт:
Но он точно знал, что с ним и зачем он все это рассказывает, хотя и сам не мог до конца поверить в движущее им знание. Во всем этом кроется какая-то ошибка, ужасная ошибка. Все закончится тем, что он получит тортом в лицо и будет выглядеть полным дураком, так поспешив с выводами.
Но что еще он мог сделать, кроме как прийти сюда?
В голове у Сьюзан все спуталось. Ей казалось, будто множество маленьких существ снует в ее мозгу, перетасовывая кусочки информации, стараясь уложить их в некое подобие системы. Обдумывая в основном то, что рассказал Фергюс Донлеви о Майлзе Ванроу
Она тогда сказала: «Итак, ты полагаешь, что, раз мы не знаем, на что мы способны, очень немногие из нас выполнят свое предназначение, потому что понятия не имеют, в чем оно заключается?»
А Фергюс ответил: «Ты выполнишь. Ты выполнишь свое предназначение».
И вдруг откуда-то из глубин ее души, словно труп утопленника из черной воды, поднялась мысль: «Мистер Сароцини и Майлз Ванроу собираются принести моего ребенка в жертву».
Невозможно. Смехотворно. Абсурд. Майлз Ванроу – самый уважаемый гинеколог в Англии. А зловещий мистер Сароцини умер в 1947 году. Даже если не умер, ему сейчас по меньшей мере сто десять лет. Она закрыла глаза и попыталась представить мистера Сароцини, понять, может ли он – с помощью пластической хирургии, диеты, витаминов, чего угодно – выглядеть так в сто десять лет. Никаких шансов. Пластическая хирургия при удаче может сбросить с внешности десяток лет, но не половину же столетия.
Фергюс Донлеви просто заработался над своей книгой, и у него в мозгу что-то перемкнуло. Может быть, этим можно объяснить и его попытку сблизиться с ней прошлым летом. Он не смог справиться с психологическим давлением, обусловленным жестким сроком, за который он должен был написать книгу. У бедняги съехала крыша.
Малыш удовлетворенно заворочался у нее в животе. Он соглашался.
Но внутри ее поднималась темная волна вины и недовольства собой. Она не сказала Фергюсу правды. Дело было не в самом секрете, а в том, что, рассказав ему правду, она сняла бы груз с его души. Освободила бы его.
И еще она хотела, чтобы он разрешил ее сомнения, подтвердив, что все в порядке; что мистер Сароцини – добрый, внимательный человек; что сатанист Майлз Ванроу – совсем не тот Майлз Ванроу, к которому она раз в неделю ездит на прием. Она хотела, чтобы эта безумная чушь была забыта раз и навсегда. Раз и навсегда.
Ей нужно было заглушить страх, зародившийся как легкое сомнение, а теперь барабаном рокочущий в груди.
– Фергюс, – сказала она. – Я хочу кое-что рассказать тебе, чего не знает никто. Даже мои родители.
Он стряхнул пепел с сигареты и сел прямее, выжидательно глядя на нее.
– То, что я тебе расскажу, должно остаться между нами. Понимаешь?
Он медленно кивнул.
– Этот ребенок… мой ребенок… – Она поколебалась. – Джон ему не отец.
На лице Фергюса не дрогнул ни один мускул. Он даже не моргнул.
– Я суррогатная мать и вынашиваю ребенка для мистера Сароцини. Мы согласились на это как на крайнюю меру, когда бизнес Джона вылетал
Она вдруг почувствовала облегчение, будто внутри ее была стальная пружина, которая сжималась день за днем, месяц за месяцем, а теперь вдруг лишилась нагрузки и распустилась. Она рассказывает! Делится тайной. Наконец-то.
Господи, как это здорово – выговориться.
Фергюс не отвечал. Он просто слушал, смотрел на нее, выкурил еще одну сигарету, кивнул, соглашаясь с тем, что у них с Джоном не было выбора и что любой бы в их положении сделал то же самое.
Рассказав все, Сьюзан виновато улыбнулась:
– Мы с Джоном приняли на себя обязательство не разглашать эту информацию.
– Я рад, что ты мне рассказала, очень рад.
Фергюс не знал, что сказать еще. Ему нужно было время, чтобы собраться с мыслями. И еще ему нужно было срочно поговорить с Эваном Фреером.
Вскоре он распрощался и ушел.
46
Мистер Сароцини говорил, что все вещи теряют импульс движения и останавливаются. Это закон природы. Энтропия. Кунц это хорошо понимал.
По словам мистера Сароцини, Гаутама Сиддхартха учил, что вселенский поиск правды похож на колесо, которое нужно подталкивать раз в двадцать пять веков. Двухтысячный год будет вехой, отмечающей конец периода, начавшегося в 500 году до нашей эры. Необходим был новый импульс. Мистер Сароцини говорил Кунцу, что он грядет и что Кунц должен гордиться тем, что принимает участие в его подготовке. И Кунц гордился.
Гордился он и предстоящим заданием. Он рассматривал фотографию сестры Сьюзан Картер и думал о Тринадцатой Истине. «Всякая благодарность коренится в наказании».
Сьюзан будет ему благодарна. Нужно только подождать того момента, когда она начнет чувствовать благодарность, – и время придет. Но это еще впереди. А сейчас Кунцу нужно было решить проблему по имени Фергюс Донлеви.
Поэтому он поджидал Фергюса Донлеви, сидя в темноте в квартире, окна которой выходили на Темзу. На полу рядом с ним стояла тяжелая сумка. В сумке был двенадцативольтовый автомобильный аккумулятор и набор зажимов для него.
Он раскрыл занавески и теперь смотрел на реку: прекрасный вид, гораздо лучше, чем из окон его квартиры в Эрлс-Корт, – из них была видна только глухая стена соседнего здания. Внизу темнел корпус стоящего на якоре лихтера. По поверхности воды из-за быстрого прилива шла сильная зыбь. Отсветы уличных фонарей покрывали воду, словно целлофановая обертка.
Зазвонил телефон. Четыре звонка, затем включился автоответчик. Кунц взглянул на часы: пятнадцать минут десятого. После записи голоса Фергюса Донлеви, извиняющегося за отсутствие, и последовательности щелчков и гудков он услышал густой, хорошо поставленный голос:
«Здравствуй, Фергюс, это Эван Фреер. Ты звонил мне. Прошу прощения за то, что не перезвонил раньше. Позвони мне вечером домой – не важно, в котором часу. Или завтра на номер телефона в моем кабинете».
Снова раздался щелчок, затем характерный звук возвращения автоответчика в исходное положение.