Антиквар
Шрифт:
— Ищи броне…
Что-то клокотнуло над самым ухом — и Смолин, инстинктивно отшатнувшись, вырвал ладонь из склизких пальцев. Что-то мерзко, пронзительно залилось электронным писком над его головой — он теперь только рассмотрел, что на полочке стоит белый ящичек, мигает лампочками, и окошко светится зелёным зигзагом, писк всё сильнее…
Он и сам не понял, как так получилось, что его, ухватив за локоть, приподняли с табуретки, а там и вмиг вытеснили в коридор зеленоватые халаты в количестве трёх. И кинулись к постели, над которой всё так же пищало непонятное устройство — вот только в их суете Смолин не отметил ни живости, ни настоящей заботы…
Крепыш с широким усталым лицом, в таком же зеленоватом халате на
— Сын?
— Племянник, — сказал Смолин.
На лице врача отобразилось явное облегчение — ну да, так ему проще, вряд ли стоит предполагать, что племянничек возраста Смолина примется заламывать руки и оглашать обшарпанный коридор рыданьями, узнав, что дядюшке восьмидесяти с лишним лет настал трындец… Впрочем, и родные кровиночки в таком-то возрасте вряд ли будут биться в рыданиях — мы ж реалисты, такова се ля ви, особенно в данном конкретном случае. То-то, кстати, и не видать безутешных чадушек… Может, не знают?
— Что там? — спросил Смолин приличия ради.
— Ну, что там… — врач говорил негромко, устало, в голосе чуялась лишь чуточка чисто профессионального сочувствия (ну понятно, если будет каждому соболезновать всерьёз, крышей подвинется). — Третий инфаркт и все сопутствующие осложнения, в первую очередь — годы… В другом возрасте зашла бы речь о шунтировании и ещё паре-тройке достаточно сложных процедур… Восемьдесят четыре, понимаете ли… Наркоз противопоказан категорически, дядюшка ваш сейчас не перенесёт и простейшей операции вроде вскрытия чирья на пальце. Так что…
— Всё? — спросил Смолин. Врач вильнул взглядом:
— Ну, что тут скажешь…
— Вячеслав Палыч! — донёсся женский голос из палаты.
Врач вошёл туда, остановился на пороге — и почти сразу же, оглянувшись на Смолина, пожал плечами — так досадливо, привычно, непреклонно, что всё стало ясно и без вопросов. Смолин и не пытался заглянуть в палату, где все присутствующие уже не суетились, а стояли неподвижно — повернулся и направился к лестнице.
Ага! Сподобились наконец… Вся родня, не особенно и торопясь, поднималась ему навстречу: осанистый Викентий Никифорыч с супругою, но без чадушек, Бергер с женой Галиной Никифоровной и дочкой Дашенькой…
Смолин и не подумал свернуть — а какое им дело? Что он, не имеет законного права по этим коридорам ходить? К тому же никто из них, за исключением Дашеньки, знать его не знал.
И они разминулись совершенно безучастно, как в море корабли — вот только Дашенька, вовсе не выглядевшая убитой горем, мимоходом кинула на него очень уж цепкий, очень уж острый взгляд… или показалось?
Усевшись за руль, Смолин протянул было руку к ключу — но тут его пробило насквозь новым, непонятным ощущением. Там смешались холод и тоска, растерянность и страх, в пот бросило от мимолётного приступа жути: вот так оно и бывает, значит? Хлоп — и нету? И ничего с собой туда не прихватишь, ничегошеньки! Был — и нету… А тебе-то уже не двадцать и не пятьдесят даже…
Он даже коротко простонал-взвыл сквозь зубы — таким острым, жгучим, неприятным был приступ тоски. Но очень быстро справился с собой, посидел, закрыв глаза, резко выдыхая сквозь зубы. В конце концов, ему отстучало всего-то пятьдесят четыре, он был крепок, без хронических хворей, а то, что всё же досаждало, не представляло серьёзной угрозы… Он справился с собой: это всё нервы, нервишки… Рукавом рубашки отёр со лба неприятно холодивший пот и, прежде чем включить зажигание, тихонько пробормотал, глядя на себя в зеркало заднего вида:
— А при чём тут броневик? Какой ещё, на хрен, броневик?
Сознание вновь работало чётко, с размеренностью только что заведённого движка. Вроде бы нет и не было среди дел насущных ничего, что следовало бы увязать с понятием «броневик». Определённо,
Кот Учёный с искренней готовностью сказал:
— Я тоже пойду, мало ли что…
— Нет уж, — решительно отказался Смолин. — Все спокойно сидят в машине и ждут меня. Так оно надёжнее. Следует, соколы мои, исключить любой намёк на групповуху — я в случае чего один, как перст, что с точки зрения Уголовного кодекса является смягчающим обстоятельством… Шварц, если что — пустую эсэмэску…
— Яволь.
Смолин тихонько прикрыл за собой дверцу «тойоты», перекинул в левую руку пластиковый пакет, в котором покоились две туго свёрнутых огромных сумки, с какими шастают всевозможные торгаши — вместительны, что ни говори, — коснулся электрошокера в правом кармане лёгкой куртки и, зажав в кулаке связку ключей, уверенным шагом направился к подъезду. Близилось к полуночи, уже стемнело, вокруг было пусто и тихо.
С точки зрения антикварки он был в своём праве — покойник сам передал ему свои закрома, пребывая, безусловно, в твёрдой памяти и ясном сознании. Но вот с точки зрения писаных законов всё обстояло как раз наоборот: всё, что принадлежит скончавшемуся гражданину Н.С. Чепурнову, при отсутствии писаного завещания (а его нет) принадлежит в равных долях великовозрастным детишкам данного гражданина. Так что, на взгляд Уголовного кодекса, мистер Смолин намеревается совершить деяние, поименованное как «кража». Сто пятьдесят восьмая, пункт два — с незаконным проникновением в помещение или иное хранилище. Вплоть до пятёрки. Плюс несомненная сто шестьдесят четвёртая, пункт один — хищение предметов или документов, имеющих особую историческую, научную, художественную или культурную ценность. Об заклад биться можно, что под то или иное определение попадает практически всё, что может отыскаться в Кащеевых закромах. Тут уж — до десятки, плюс штраф в полмиллиончика. Кошке ясно, что с такими двумя повисшими на хвосте статьями следует, как огня, избегать любых намёков на «группу лиц», «организованную группу», «предварительный сговор» — иначе автоматом навешивается ещё поболее. Так что гражданин Смолин выбрался сюда один-одинёшенек… правда, и в этом случае на нём повисает «крупный размер» — но что ж тут поделаешь…
Опрятный подъезд. Тихо. Пусто. Поднимаемся на третий этаж бесшумно, тихо, чтобы ни одна любопытная рожа к глазку не сунулась…
Обдумав всё на сто кругов, Смолин пришёл к выводу, что следовало всё же ожидать и подвоха, исходящего от самого покойничка, вплоть до недавнего времени человека умного, изобретательного, недоброго и сплошь и рядом беззастенчивого. Быть может, Кащей и в самом деле пришёл к выводу, что иного выхода нет и закрома следует отдать своему, как к нему ни относись. А может, старый чёрт решил и устроить из-за гроба крупную подляну. В хорошем стиле «чёрного юмора». Поскольку мы не в штатовском детективе, в пустой квартире конечно же нет трупа с ножом в спине, рядом с которым Смолина должны повязать заранее оповещённые детективы — как это сплошь и рядом случается у Чандлера и других классиков жанра…
Трупа, конечно, нет. А вот на сигнализации квартирка вполне может оказаться, и Смолина там вскоре повяжут, как пучок редиски, — и отбрехаться будет крайне трудно. На нары вряд ли угодишь — есть хороший адвокат, есть полдюжины свидетелей, которые подтвердят, что кое-какие вещички в хате покойного Смолину как раз и принадлежат — и это будет чистая правда, без дураков… Но вот оправдываться и отписываться придётся долгонько, надолго будешь отлучён от нормального бизнеса, и пятно на репутации, и хлопоты, и бабки нешуточные впалишь… Вообще-то он не насолил старикану настолько уж — но тот мог в последние перед кончиной дни и умом малость подвинуться, пакость приготовить…