Антитело
Шрифт:
— Доброе утро.
Дядя повернулся на голос и облизал темные растрескавшиеся губы.
— Доброе.
— Как прошла ночь?
— Как видишь.
— Может, вам лечь? При простуде лучше лежать.
Неподвижное лицо дядя на секунду ожило, блеснули глаза, словно на них выступили слезы, а потом снова превратилось в маску. Он медленно покачал головой.
Глеб не стал спрашивать ни о чем — и так все было ясно: дядя боится его, и, по мере того, как силы уходят, этот страх возрастает. Все труднее становится контролировать
«Он намерен бороться до конца. Сколько сможет».
Глеб, не торопясь, рассматривал его уставшее лицо, теплый халат и шарф.
«Недолго».
— Вы можете лечь прямо здесь, на диване. Я принесу книгу, чтобы вы не заснули. Хотите?
С минуту дядя обдумывал его предложение, глубоко и хрипло дыша через приоткрытый рот. Наконец, он кивнул, спровоцировав новый приступ кашля. Глеб поспешил к себе.
Усевшись завтракать, он с удивлением обнаружил, что голоден, как зверь. Таблетка подействовала, избавив от головной боли и мрачных мыслей. Через открытое окно проникал прохладный утренний воздух. Начинался новый день.
Глеб понимал, что никуда не уедет. Чисто технически было возможно пройти пешком сквозь бурелом, избежав падающих деревьев — для этого требовались лишь решительность и осторожность. Но техника здесь ни при чем — люди, вот что его останавливало. Аленка больна, а оба ее родителя находятся в таком состоянии, что не смогут позаботиться о дочери. Вряд ли они способны позаботиться даже о самих себе. И скоро станет еще хуже. Если Глеб уйдет, он обречет девочку на страдания, а ему этого не хотелось. Значит, он должен остаться и пытаться помочь им. Позаботиться о них.
Дядя тоже не напоминал об отъезде. Слишком многое изменилось со вчерашнего утра. Он все еще не верил Глебу, считал его опасным, но при этом понимал, что Глеб единственный здоровый человек на ферме, и без него шансов выжить у них столько же, сколько и с ним. Его отъезд больше не имел смысла.
Глеб стоял в гараже и смотрел на гору предназначенной для посадки картошки. Ее вполне можно использовать для еды — запас был почти неисчерпаемым. На полках нашлось огромное количество консервов, а в холодильнике — сыр, колбаса и мясо.
«Хлеба мало, но без него можно обойтись. Зато полно крупы и макарон. Проблема только в том, что я не умею все это готовить».
Он взял упаковку вермишели и стал внимательно читать инструкцию.
«Вроде бы все просто. Вскипятить, бросить, варить до готовности…».
Громко зазвонил сотовый. От неожиданности, Глеб вздрогнул и выронил вермишель. Дрожащими пальцами он нащупал кнопку и нажал.
— Алло?
— Привет, это я.
— Настя? Привет!
— Ты не звонишь. Я уже начала волноваться. У вас все в порядке?
— Я бы не сказал.
— Что
— Дядя заболел. Здесь теперь просто чумная палата какая-то.
— Простудился?
— Не знаю. Наверное.
— А ты?
— Пока ничего. Нормально. Думаю, как приготовить обед. У нас есть замороженное мясо, а я не знаю, что с ним делать.
— Что за мясо?
— Не знаю. Такое — темное.
— Не волнуйся, там все просто. Хочешь — я приеду и наготовлю впрок?
— Нет!
Короткое слово прозвучало, как треск сломанной надежды. Тон, которым оно было произнесено, сказал больше, чем любые объяснения. Глеб сжигал мосты.
— Глеб?
— Тебе нельзя сюда приезжать! Ни в коем случае! Даже не пытайся.
— Ты меня пугаешь! Что происходит?
— Мы отрезаны. Со вчерашнего дня. Мы пытались выбраться, но это невозможно. Теперь уже точно.
— Расскажи мне все!
И он рассказал. Про то, как исчез туман, про их надежды, просеку, про упавшее дерево. Проглатывая горький комок в горле, рассказал о том, как возвращался с дядей домой. Хотел умолчать, но не удержался — не удержал в себе ночное происшествие, приступ Аленки и собственное затмение.
«Я могу рассказать, ведь она далеко. Она в безопасности».
Глеб попытался вспомнить ее лицо и не смог. Только голос в телефонной трубке.
Он замолчал.
— Господи, я и не думала, что все настолько плохо! Вам нельзя там оставаться, надо что-то делать!
— Что?
— Нужно кого-нибудь позвать! Они могут расчистить дорогу. У вас больные, которым нужен врач. Они не смогут это игнорировать!
Настя воодушевилась. Она действительно верила в то, что говорила. И это звучало правильно, это звучало логично. Для нее, сидящей в Горенино.
Глеб не перебивал.
«Возможно, они найдут трактор. Найдут людей с пилами и попробуют пробиться к ферме. А потом будет еще одно упавшее дерево, и трактор, придавленный стволом и закупоривший дорогу. Скорее всего, кто-то погибнет. Здесь нужен бронетранспортер — не меньше. Все это утопия — чистая фантастика».
Он дал ей договорить. Когда Настя остановилась, он спокойно сказал:
— Нет.
— Нет?
— Нет.
— Но почему?
— Настя, я в это не верю. Мало того — я уверен, что те, кто сюда приедут, домой уже не вернутся. Дела слишком плохи.
— Ты хочешь поставить на себе крест? И на остальных?
— На нас уже крест.
— Не говори глупостей! Все можно исправить.
— Я люблю тебя, Настя. Я очень скучаю по тебе. И поэтому, ты не будешь приближаться к ферме. Ты ничего не сделаешь. Я не хочу, чтобы оно увидело тебя. Я серьезно. Ты должна обещать мне.
— Обещать что?
— Не приезжать.
— Глеб, это… Это глупо! Я никогда…
Упрямство Насти разозлило его.
— Даже не думай об этом, поняла?! Забудь! Если жить хочешь — забудь!