Антитело
Шрифт:
— Глеб это не ты говоришь!
— Если бы это говорил не я, если бы это был тот другой во мне, я бы позвал тебя. Твоя знахарка говорила правду — я опасен. Я теперь в этом не сомневаюсь. И я не хочу причинять тебе вред.
— Да вот черт! И что же мне теперь делать?
— Ждать.
— Я не могу ждать! Глеб, я тебя люблю!
— И я тоже! Очень-очень!
— Я хочу быть с тобой!
— И я тоже, Настенька. Очень хочу!
Он почувствовал ее борьбу и ее ответную злость. Перед ней появилось препятствие, которое она, при всем желании не могла преодолеть. Стена, за которой оставался Глеб, и ее первая настоящая любовь. Он исчезал, растворялся
— Я буду звонить. Это можно?
— Конечно.
— Проклятый лес! И проклятая ферма!
— Я люблю тебя, котенок.
Глеб услышал, как она всхлипнула.
— Не плачь.
— Я не плачу! — зло ответила Настя. — У тебя есть бумага и ручка?
— Зачем?
— Расскажу тебе про мясо.
Глеб нашел в сарае садовые перчатки и надел их. На этот раз, он собирался подойти к работе спокойно и обстоятельно. Никаких больше отчаянных поступков, он должен следить за собой и оставаться спокойным. Сам не зная почему, он решил, что лишь так можно контролировать себя и не давать тому — другому, захватить власть. Спокойствие и неторопливость — деятельность разума, а не чувств. Полный контроль.
У выхода Глеб заметил маленький радиоприемник и захватил его с собой. Покрутив настройку, он поймал музыкальную станцию и уверенно направился к тому месту, где оставил коробку с крестами. Но не успел он сделать и десяти шагов, как вдруг остановился, позабыв про все свои благие намерения.
На темной распаханной земле четко выделялась светлая полоса, словно дорога, уходящая от сарая к дальнему концу леса.
«Здрасьте-нафиг — дорога из желтого кирпича!»
Музыка из приемника словно отдалилась и значила теперь не больше, чем пение птиц где-то далеко в деревьях. Мир сжался до узкого коридора — в одном конце Глеб, в другом лес, а между ними — желтоватая ровная полоса. Она была, и она приглашала.
Картофельные клубни — сотни их лежали на земле, каким-то образом поднявшись на поверхность. Некоторые из них начали зеленеть. Они лежали ровными полосами так, как сажал их дядя несколько дней назад. Глеб почувствовал, что дрожит.
«Их кто-то выкопал. Но это невозможно — слишком много! Я бы видел! И нет здесь никого!»
Следов работы, если такая и была проделана, не осталось. Клубни просто лежали на поверхности, будто так и должно быть. Никакой земли на них — чистые, чуть ли не блестящие. Глеб немного прошел вперед, и везде было одно и то же. Он поднял глаза, глядя в дальний конец поля. По пашне ходили птицы, деловито выискивая что-то у себя под ногами. Целая стая их кружила у самой кромки деревьев. Сбившись в кольцо, они летали по кругу, мелькая, словно маленькие темные болиды, неустанно и бессмысленно проносясь мимо неведомого центра.
«Возможно, там, где мнимая ось упирается в землю, что-то есть. Но хрен вам я пойду смотреть на это!».
Глеб взглянул на лес. Лес молчал.
Первый страх отступил, теперь можно было смириться с происходящим или попытаться разгадать причину. Глеб предпочел первое. Он взял лопату и принялся за дело.
Настя
Она взглянула на свое отражение в стекле, пригладила волосы и вошла. Анна Олеговна посмотрела на нее неприветливо.
— Я думала, ты уже не придешь.
— Нет! Я… просто задержалась. Извините.
— Ну давай. Оля уже ждет.
После разговора с Глебом, Настя не находила себе места. Металась по дому, не зная, чем себя занять, как удержаться от мыслей; мыслей, которые настырно лезли в голову, расстраивали, толкали к отчаянию. Желание действовать, сделать что-то немедленно — прямо сейчас! — не находило выхода. Она перебирала книги в шкафу, десять раз доставала и снова раскладывала на полках плюшевые игрушки, не понимая и не осознавая, что делает. Каким-то чудом, вытирая несуществующую пыль с настенных часов, Настя вспомнила, что обещала сегодня посидеть с маленькой Олей в детском отделении библиотеки. Родители девочки попросили об этом еще два дня назад, и она согласилась. И позабыла.
Настя проскользнула в дверь и увидела Олю. Та сидела на низком стульчике возле окна, трогательно сложив руки на коленях. Тихий, застенчивый четырехлетний ребенок.
— Привет, Оля.
— Здравствуйте, — ответила девочка и улыбнулась.
Эта улыбка словно задела что-то глубоко внутри, и Насте снова пришлось сжать зубы, чтобы не заплакать. Вид ребенка, сидящего на стуле, уже почти полчаса ожидающего ее вот так — положив руки на колени, вызвал у нее потребность защитить, утешить, обнять девочку. Начать извиняться, заставить ее улыбаться, заставить!
«Только без истерик! Никаких истерик!»
— Ты уже выбрала себе книжку?
— Да. Я хочу про Карлсона.
— Хорошо. Сейчас найдем.
Настя пошла между полок, а в груди все клокотало. Она то улыбалась, то вновь мрачнела, неясные образы проносились в голове, словно летучие мыши. Сбившись в кольцо, они метались по кругу, мелькая, словно крошечные вспышки темноты, неустанно и бессмысленно проносясь мимо невидимого центра. Она почувствовала головокружение и облокотилась на стеллаж.
Книжка стояла на полке среди других таких же старых детских книг, свидетелей целых поколений. Настя взяла ее и пошла обратно. Подбородок дрожал, а она проводила пальцами по выцветшим корешкам и запрещала себе раскисать.
«Да что это со мной!».
— Нашла! — сказала она Оле, улыбнулась и села напротив.
Девочка поерзала на стуле, устраиваясь удобнее. Настя открыла книгу, и в этот момент рыдание, единственный неожиданно громкий всхлип вырвался у нее из горла, прежде, чем она успела среагировать. Она подняла голову, обхватила ладонью шею и посмотрела в окно, пытаясь заставить себя успокоиться. Болезненный комок в горле прыгал вверх-вниз.
— Вам грустно?
Настя покачала головой.
— Нет. Все нормально.
Девочка залезла в карман платьица и вытащила ириску.
— Возьмите.
Настя улыбнулась. Приступ пошел на убыль. Она наклонилась к девочке и погладила ее по голове. Нежный жест, почти материнский, несущий что-то гораздо большее, чем простая ласка.
— Спасибо. Кушай сама. Сейчас мы будем читать, и нам станет весело. Правда?
— Это веселая книжка, — согласилась Оля и стала деловито разворачивать свою конфету.