Анук, mon amour...
Шрифт:
– Думаю, что да.
– Вы так хорошо его рассмотрели?
– Я даже держал его в руках. То есть сначала я увидел это кольцо на мизинце у парня, я уже говорил. А потом то же кольцо оказалось у мадемуазель. Только не на мизинце – у мадемуазель такие тонкие пальчики… Не на мизинце – на указательном. И то оно было ей велико, так и норовило соскользнуть.
– Посмотрите внимательно. Вот это?
– Да. «Carpe Daim», надпись я тоже запомнил. «Сагре Daim», лови мгновение.
– Откуда
– Я много читаю, занимаюсь самообразованием. Я перевел это изречение.
– Это она просила вас перевести? Мадемуазель О-Сими?
– Нет. Просто надпись показалась мне любопытной. Не могу ручаться за точность перевода, но «лови мгновение» – самый подходящий вариант. Как раз в духе того парня.
– С чего вы взяли?
– Они был похож на ловца.
– Что вы имеете в виду? Он был похож на охотника за удовольствиями? Или… охотника за женщинами?
– Он был похож: на ловца. Есть же ловцы жемчуга, например.
– А в роли жемчужины, стало быть, выступала мадемуазель О-Сими Томомори?
– Нет, я другое имел в виду… Это сложно объяснить…
– А вы попытайтесь.
– У него было такое лицо, как будто он сидел где-то на глубине и даже не собирался всплывать. Как будто на него давила чертова толща воды и он сквозь эту толщу смотрел, понимаете?
– С трудом.
– Объяснить доходчивее я не смогу, но этот парень чем-то меня напрягал.
– Чем?
– Он мне не нравился.
– От него исходила какая-то опасность? Какая-то угроза?
– Он мне не нравился, вот так-то. Он был не такой, как все.
– Грета Гарбо тоже была не такой как все, по вашему утверждению. И тем не менее…
– Это совсем другое, инспектор. Совсем другое.
– Как если бы вместо богомола или кузнечика сжечь… к примеру, кошку?
– Причем здесь кошка? Хотя… Можно сказать и так.
– Все зависит от размеров жертвы?
– Все зависит от размеров жертвоприношения. Он – в этой своей толще воды – был способен на максимум.
– Максимум?
– Кошка – не максимум.
– Кошка – не максимум?
– Кошка – не максимум, собака никогда не врет, но и не говорит правды…
– Самообразование вам об этом нашептало?
Витгенштейн. Был такой философ. Это он придумал про собаку. А про кошку сказали вы, господин инспектор. Но я ведь не кошку имел в виду, когда говорил о жертвоприношении.
– А кого?
– Мне жутко не нравился тип по имени Кристобаль. Этим и ограничимся.
– В день, когда пропала мадемуазель О-Сими…
– В ночь. Я ведь ночной портье. В ночь на двадцать третье мая я видел их вместе, они спускались по лестнице. О-Сими и этот… хинин.
– Кто?
– Хинин. Это японское слово, господин инспектор.
– Обычная.
– Ну да, вы же полицейский… Бойней вас не удивишь.
– Почему вы вдруг заговорили о бойне?
– Просто вспомнил, о чем подумал тогда. Когда они спускались по лестнице. Когда я увидел его глубоководные глаза. Интересно, подумал я, как он воспринимает всех нас из своего аквариума? Как он воспринимает мадемуазель О-Сими…
– Он что, вел себя неадекватно?
– Да нет… Как можно неадекватно спускаться по лестнице? Ты спускаешься – и все тут.
– И все-таки, что-то вас насторожило?
– Это были лишь внутренние ощущения, не более.
– Я смотрю, у вас здесь целая стойка с дисками… Вы не только читать успеваете, но и музыку слушаете?
– Она никому не мешает – я ведь слушаю ее. в наушниках.
– А если вы вдруг срочно понадобитесь кому-нибудь из постояльцев?
– Тогда загорится лампочка. Обычная система.
– Так какими были ваши внутренние ощущения?
– Какими? Э-э, Эрве, сказал я себе, от этого типа можно ждать чего угодно, включая неприятности… Как от отставного жеребца – солиста Королевского Андалузского лошадиного балета. Того и гляди – получишь копытом в темя.
– А вы видели отставного жеребца – солиста Королевского Андалузского лошадиного балета?
– Нет.
– А сам балет?
– Нет. Но у меня есть монета с шикарным жеребцом.
– Испанская?
– Исландская. Хотя…
– Что – хотя?
– Хотя теперь я думаю, что может это и не жеребец вовсе…
– А кто?
– Тот, кто может удержаться на воде. Козерог. Которого изображают в гороскопах. С рыбьим хвостом вместо задних ног…
– Кто-нибудь еще видел, как мадемуазель О-Сими покидала гостиницу вместе со своим приятелем в ночь на двадцать третье мая?
– Не знаю. Не думаю. Во всяком случае, той ночью я был в холле «Ламартин Опера» один. Мадемуазель О-Сими сдала ключ и пожелала мне спокойной ночи.
– И все?
– Нет. Мадемуазель сдала ключ, пожелала мне спокойной ночи и улыбнулась.
– А ее приятель?
– Он не стал ждать, пока мадемуазель закончит дела у стойки, сразу прошел к выходу.
– Значит, некоторое время вы и мадемуазель О-Сими находились наедине?
– Секунд тридцать, не больше.
– Но их вполне хватило бы, чтобы поделиться с ней своими нехорошими предчувствиями, не так ли? Сказать ей что-то вроде: «Эй, милашка, будь осторожна, от этого типа можно ждать чего угодно, включая неприятности». Вы ведь симпатизировали ей.