Апостол Смерти

Щербинина Юлия Владимировна

— Девятка! — воскликнул я, но Демид оборвал меня на полуслове:

— К вам разве не заходил участковый?

Сосед, поколебавшись, почесал пальцем голову.

— Ко мне-то, бывает, кто и стучит, да я ж пока с кровати встану, пока до двери доковыляю, открою, а уже и нет никого.

— Могила без фотографии, — сообщил некромант.

— У Никиты ни родственников, ни друзей не было, — всхлипнула Лера и спохватилась. — Кроме нас! А у меня только наши совместные фото… сказали, нельзя на могилу…

— Никого у него

не было, — закивал Пётр Иванович. — Мать погибла, а как и бабка его, Лидия Семённа, померла, так совсем один остался. Два дня внука с армии не дождалась! А ведь носилась последнюю неделю перед дембелем его, суетилась, готовилась, а тут возьми и скакни давлёнка! Хотел Никитка приехать на бабкины блины, а приехал на её похороны. В такие долги влез, чтоб бабку схоронить, совсем исхудал с голодухи.

— Может, хватит? — разозлился я. — Просите у него ключ!

— Это очень трагично… — начал было Демид, но старика уже несло по полной.

— Тяжко парню пришлось по жизни, ох тяжко! — тараторил он, вылезая из квартиры в древних «разговаривающих» тапках. — Отца не знал, мать потерял в детстве. Та вон тоже в аварии разбилась. Видать, судьба у них такая.

— Пётр Иванович…

— Тогда-то они с бабкой и переехали сюда лет десять назад. Семённа, как дочь схоронила, с давлёнкой замучилась, сахар заскакал, все болячки повылезали! Работать уже не могла, а пенсия эта копеечная — всё на лекарства да кусок хлеба. Не справлялась она. У Никитки ещё первый пушок под носом не вырос, как подрабатывать начал. Всё на себя взвалил, так школу и не окончил. Хороший был парень, толковый, ответственный, цены ему не было!

— Да все только и знают, что говорить «хороший», а помочь никто не хочет! — плаксиво взвизгнула Лера.

Пётр Иванович зашлёпал губами.

— Я ж конечно!.. Да если б только знал! Чем смогу, да… А что нужно-то?

— На его могиле нет фотографии, — повторил Демид отрезвляющим тоном. — Нам нужно попасть в его квартиру и найти…

— Да-да-да! Щас, щас я принесу…

Бешено кивая головой, Пётр Иванович скрылся за дверью и через минуту вынес старый ключ на потемневшем кольце.

— Вот ключик ихний. Я вам сейчас открою, — пробормотал он и зашаркал к моей квартире, костлявыми старческими пальцами переворачивая ключ в нужное положение. — Надо же, Никитка! Да как же так-то?

Как только в двери лязгнул замок, старик, всё ещё держа ключ в скважине, пошаркал тапками по бетонному полу и метнул на Леру выразительный взгляд.

— Как, говоришь, тебя зовут?

В животе у меня неприятно ёкнуло.

— Лера.

— А годков-то тебе сколько?

— Восемнадцать, — не моргнув и глазом, соврала она. Сумрак подался вперёд.

— Пётр Иванович…

— А Никитку вы давно знали? — почти непринуждённым тоном спросил мой сосед, спрятал ключ в карман трико и бодренько подёргал костлявыми плечами.

— Нет! — рявкнул я.

— Да, —

одновременно со мной сказала Лера, и замялась. — Ну… не очень давно. Год… может.

— Какой год, Лера! Я только осенью с армии…

— А-а-а! Ну проходите-проходите!

Старик распахнул дверь и гостеприимно замахал рукой, и с съёжившимся сердцем я принял приглашение в собственный дом. Дом мёртвых.

Пройдя по узкому коридору к залу, окинул взглядом своё скромное — нищее… — пристанище. Обои местами ободраны, старая мебель покрыта пылью, с дверных проёмов сыплются куски облупившейся краски. Своим грозно ревущим пылесосом я пользовался хорошо если за месяц до своей смерти, настолько был то занят, то уставший. Можно было представить, что творилось с тёмным от грязи постсоветским ковролином. Как же я ненавидел сейчас свою убожескую нищету, которая в итоге и свела меня в могилу!

— Я думаю, можно не разуваться? — полувопросительно произнёс Демид и прошёл сквозь меня.

— Будьте как дома.

Через позорный зал я прошёл в свою не менее позорную комнату.

Древний фотоальбом хранил очень мало моего прошлого. Большую его часть занимали изображения бабушкиной молодости, среднюю — несколько этапов жизни матери — её младенчество, детство, первый класс, пионерский период и первые шаги к самостоятельному полёту.

Я же в этой семье как будто был гостем или каким-то дальним родственником. Детские фото можно пересчитать по пальцам, а с момента смерти матери меня словно бы тоже не стало. Вот я десятилетний сорванец в объятиях молодой женщины, которой не исполнилось и тридцати двух, а вот уже меня провожают в армию.

Лера долго рассматривала фото, где две женщины в купальниках и бриджах и ребёнок в одних шортах позируют на фоне жёсткого снежного покрывала. Вокруг тонкие деревца северной тундры со скудными зеленоватыми веточками, неподалёку ржавый мангал с шашлыками, импровизированный стол и ствол карликовой берёзы вместо скамьи. В кадр он не вошёл, но я помню каждую мелочь того дня. Это была последняя съёмка привычной, по-своему счастливой жизни, что навсегда ушла от нас вместе с тем коротким летом.

— Да, не густо, — вынес свой вердикт Демид. — Я видел, в зале стоит в рамке твоё армейское фото.

— Нет уж! Не надо меня увековечивать в солдатском обличии. Дембельнулся и вычеркнул из жизни эти два года. Хватило.

— Укоротил и так короткую жизнь. А на компьютере есть фотографии?

Я пожал плечами.

— Ну так. Может, парочка хренового качества.

Грязно-серый компьютер тарахтел на всю квартиру. Не знаю, что больше всего меня сейчас нервировало — этот гул, некромант, едва касающийся пальцами грязной роликовой мышки, или Лера, осматривающая огромный старый компьютер, как скелет динозавра в музее. Я сидел на прогнутой кровати и краем глаза поглядывал в монитор.