Апрель
Шрифт:
Вчера Андрей Самоваров дал двести процентов нормы, сегодня — триста. Он считает, что это не предел, что время можно уплотнить, что движения рук еще недостаточно четки. Главное — нельзя нарушать рабочий ритм. Ни секунды на поиски инструмента! Все под рукой. Левой брать инструмент, размещенный слева, правой — находящийся справа. Заклепка должна плотно прилегать к листу. Ни насечек, ни зарубок на головках! Брак не допускается. Переделывать клепку не легко. Это злостная растрата времени. Червь, поедающий его золотую сердцевину. Красивая строчка самоваровской клепки долгие годы будет отражаться в тихой воде канала. Ее увидят многие. Ее делал советский мастер!
Начата сборка подвесков, поддерживающих проезжую
Подвески и поперечные балки подаются с баржи. Краны захватывают их за стропы крючьями и поднимают вверх вертикально, чтобы концы подвесков можно было завести между фасонными листами, к которым они приклепываются.
С каждым часом на мосту появляются новые штрихи, новые детали, он приобретает свою композицию, становится все более цельным. Прожекторы с берегов ярко освещают стройку.
Трещат, рассыпают пулеметную дробь клепальные молотки, визжат лебедки, пыхтит движок электростанции, с баржи на темной воде Шведен-канала, подавая балки вверх, кричат протяжно и зычно: «Де-ер-жи-и-и!»
А вокруг строительства тихо и хмуро, тьма стоит на берегах канала; большинство домов района разрушено, и с вечера редкий пешеход появляется здесь.
В апреле прошлого года на берегах канала гремел упорный бой. И те же солдаты, что в прошлую весну выбивали автоматчиков из домов на берегу канала, уничтожали пулеметные гнезда, блокировали доты, приглушали злые голоса орудий, теперь тревожат городскую тишину шумом созидательного труда.
На свежеотесанных балках — от них так хорошо пахнет смолой — сидят Александр Игнатьевич, Гаврилов, Бабкин и смуглолицый каменщик Игнат Пушкарь. Беседы в тихие вечерние часы на стройке — почти традиция. На берегу реки, у костра, под ясными звездами разговор приобретает особенную прелесть. В нем широта и спокойствие ночной реки, глубина раскинувшегося над степью неба. О чем только не говорят в такие часы! О прошлом, о настоящем, о будущем. И многие из этих бесед, как песня, запоминаются надолго.
Правда, сейчас нет костра, небо над городом не так широко, как в степи, на середине канала не «играют» сомы и щуки, не журчат омуты, но Александра Игнатьевича окружают старые товарищи по землянкам и бивакам, а с ними разговор приобретает особую задушевность.
Игнат Пушкарь недавно возвратился из отпуска. Был в родном селе Веселый Кут, на Украине, и тихо рассказывает о нем. Слушают его уралец Бабкин, туляк Гаврилов, москвич Лазаревский. Им Украина так же дорога, как Игнату. Это родина, и каждое слово о ней желанно и ценно. Игнат рассказывает, как до околицы его провожала жена, как они простились и воз медленно взобрался на степной бугор. Игнат увидел пологие берега Зорянки — тихой степной реки, черные ветви верб на берегах, ивы, заречный курган и стройный серебристый тополь возле него. Здесь Игнат пас в детстве колхозный скот; на луговине, у речки, товарищ по пастушеству бойкий Афанасько учил делать певучие свирели. Хорошо играл на немудром инструменте Афанасько. Чудились в пении его свирели апрельские щебеты птиц, звонкий голос первой пчелы, летящей на пыльцу подснежника, на березовый сок, на кленовый мед к дальнему лесу. А курган и рекой был похож на зеленую шапку, брошенную у Зорянки молодым, громыхающим первым весенним громом великаном. И тополя, казалось, доставали острыми верхушками до неба…
Обычно молчаливый, несловоохотливый, Пушкарь воодушевлен воспоминаниями о родной земле, говорит хорошо и проникновенно. Слушатели ждут от Игната все новых подробностей о чудесном селе Веселый Кут у тихой степной Зорянки.
В этот приезд Игнат увидел развалины. Старого села не было. Обгорелые столбы, черные от гари и копоти печные трубы, а между ними бугорки землянок.
Четыре года не видели Игната жена и дети; их у Игната трое — два сына и дочка. Трудно им жилось. Горе, заботы, тяжелый труд военных лет согнули и состарили жену. Детские лица побледнели. А в новом, доме, куда семья перебралась, и жена выпрямилась, повеселела, и дети защебетали, как весенние пташки в поле. Да ко всему и дни стали теплыми, солнечными. Новый дом был полон солнца. Хорошо провели новоселье. Пришли товарищи Игната и соседи, председатель колхоза, бывший мастер певучих свирелей Афанасько, теперь солидный Афанасий Иванович. О многом переговорили за новым столом, в новом доме, многое вспомнили: прожитое горе села, погибших его людей, а там разговор пошел о зерне и севе, о новых сортах пшеницы, о будущей гидроэлектростанции на Зорянке… Жена и дети не сводили с Игната глаз. Настал для них праздник. «Все будет в нашем селе — и станция, и новый сад зацветет, и пшеница вырастет, какой еще не было, только бы мира нам не нарушили», — сказал Семен Крайний, сосед Игната. Два сына его погибли на войне, третий сидел рядом с отцом, и звезда Героя поблескивала на его груди. Помрачнело лицо жены Игната от слов Семена Крайнего. Да и многие за столом задумались. «На Игната надеемся, — ответил Семену Афанасий Иванович, — он скажет за рубежом наше слово тем, кто новой войны хочет».
Закончилось веселье баяном и песнями. Мастера петь в Веселом Куте. А на следующий день взялся Игнат за работу. Сложил печи в новых домах, помог колхозу организовать у глиняного обрыва на Зорянке небольшой кирпичный завод. Много было дела…
Афанасий Иванович распорядился отпустить знатному односельчанину на дорогу муки, сала и пшена. Игнат от всего отказался… Недалеко от станции торчал посреди весеннего поля подбитый танк. На броне его чернел крест. Здесь так недавно, а казалось давно уже, было поле боя. Долго ли бродил этот танк по просторам Украины, сея смерть, пока упокоили его навсегда меткий глаз и твердая рука советского бронебойщика? Отсюда этой развалине один путь — в печь на переплавку…
Игнат умолкает. Долгое время все находятся под впечатлением рассказанного им и молчат. От далекого Веселого Кута до хмурых берегов Шведен-канала на выжженной смертным огнем войны земле трудятся советские люди, чтобы залечить раны. И помыслы их возвращаются к сегодняшнему труду ради того, чтобы металл шел на плуги и машины, на арки и пролетные строения новых мостов.
И беседа входит в новое русло. Враждебное отношение союзного командования к строительству моста вызывает законную тревогу. Это тревога людей, установивших мир на земле.
В трубке Бабкина хрипит и клокочет. Плотник изредка сплевывает, затем выколачивает трубку и снова набивает ее табаком. Норма Бабкина, по его словам, «три порции».
— Я звал на строительство, — говорит Александр Игнатьевич, — представителей союзного командования — не идут. Продолжают пользоваться ложью о мосте, которой их снабжают злопыхатели. Видно, это им выгоднее.
— Кого зовут, те не идут, а кого не зовут, сами прут, — заговорил после некоторого молчания Бабкин, выколачивая вторую трубку и набивая третью. Один такой как-то и ко мне привязался: «Сколько вам платят, что так стараетесь?» Говорю ему: «Зачем нам плата, мы и так богаты, от богатства своего уделяем». А он поглядел на мои шаровары рабочие, усмехнулся: какое, мол, богатство в таких шароварах? Не видит, чем я богат. Надо было бы, Александр Игнатьевич, строительную площадку забором огородить от иностранных туристов.