Арбат
Шрифт:
Игорь Рок с Костей Збигневым тоже частенько заходили в это кафе вечером после работы. Писатели — сложный народ. Наши герои побаивались писателей и тех борзописцев, которые выдавали себя за писателей. Они никогда не называли себя писателями и не примкнули ни к стану «крестоносцев», ни к стану закисших псевдославянофилов из стана Ларионова, они не хотели участвовать в политической борьбе, им претило писать о Чубайсе или Волошине, хотя они прекрасно понимали, что у всякого времени есть свои ассенизаторы и кто-то должен расчищать строительную площадку.
Для писательских игр они были слишком несерьезны, их не приглашали ни в стан правых, ни в стан левых, ни славянофилы, ни евреи, они были лишь зеркальными осколками, отражающими мелкие штрихи бытия и пустоту духовной жизни. И порой уличный прибой прибивал к их лотку всевозможные осколки творческих душ, полусумасшедших художников или графоманов, уличных философов и забавных людишек, возмечтавших перекроить власть Кремля, обустроить Россию, обустроить мир, повернуть реки, выдумать вечный двигатель или вечную бритву. Мелкий уличный прибой прибивал к их литературному причалу
Можно было бы составить здесь целый калейдоскоп городских сумасшедших, двиганутых на почве творчества, например изобразить маленького еврея Магиельсона, который раз в два месяца приносил им новый «юмористический» роман, он был помешан на хохмах, он не пропускал ни одной женщины, чтобы не выдать ей замысловатый, убийственный по вычурности комплимент, который доходил до дамских мозгов так долго, что впору было счесть этот комплимент за оскорбление, и дамы уходили в полной растерянности и недоумении — оплевали их или впрямь польстили, потому что Магиельсон буквально выцеживал слова как из тюбика, хотя писал чертовски быстро. Он издавался за счет богатого братца, жившего в Израиле, и тот сорил деньгами на российской грешной земле. Поверьте, Магиельсон продавался с лотков ничуть не хуже, чем «юморюга» Андрей Кнышев, заставлявший себя хохмить каждое утро после бритья и выдавливать три строки. Он ведь тоже был своего рода фрагментарист, и его никак нельзя было заподозрить в графомании, книжники столько раз слышали от него, что вот-вот он выдаст повестуху или даже роман, надо только обрисовать и обмусолить скелет. Бедняге, как видно, жилось несладко и не хватало гонораров, он был всегда грустен, он приносил на Арбат что ни день свои книжонки и «юмористические» календари, где обыгрывал любой пустяк. Книжники брали у него календари по сто шестьдесят, а продавали по двести рублей. Но романчики хохмача Магиельсона стоили всего тридцать рублей и шли буквально влет.
На книжные лотки приходил довольно странный субъект лет пятидесяти, он называл себя «профессор Абрамович, по загадочной игре случая экономист и преподаватель колледжа, но по призванию поэт». Абрамович был душка, он всегда оставался непременно улыбчив, он всегда был в сопровождении смазливой, льнувшей к его плечу девицы, что-то весело щебечущей ему. Стихи Абрамовича были немилосердно скабрезны, почти средневековый фарс, но в них была дерзость, он почти не уступал Баркову. Дамы у лотка стыдливо отворачивались и прыскали при звуках этих стихов, сочиняемых легко, экспромтом, почти нечаянно. Процесс уличного творчества Абрамовича походил на интермедию. Сперва из-за угла дома номер два по Новому Арбату показывалась его черная шляпа с широкими полями, потом выплывал сам Абрамович с подружкой, он еще издали семафорил улыбкой, нацеливался прищуренным озорным глазом на книжные лотки наших героев, делал легкий маневр и неспешно подруливал, бросая Року, как старому знакомцу, с двух шагов вызов:
— А ну, заряди!
«Зарядить» — значило швырнуть ему в лицо, как дуэльную перчатку, первую строку четверостишия, дать емкую тему «на зуб». И поймав эту перчатку бульдожьими зубами, буквально изжевав ее вдрызг, испепелив в блеске пьяных от страсти зрачков, он на секунду сосредоточенно набычивался по-бойцовски, пристально втягивал волосатыми ноздрями загазованный арбатский воздух и выстреливал убийственное «сюжетное» четверостишие. Секунду он наблюдал за смеющимися мужиками, прикладывал руку к шляпе, откланивался и следовал с дамой в сторону кафе «У байкеров». Иногда он приносил на реализацию книжки своих стихов. Денег он не считал, не мелочился и говорил:
— Сколько дашь — все мои!
Патологических юмористов и сочинительниц дамских «душещипательных» романов, способных печататься на спонсорские деньги, было в Москве немного, человек двадцать. Приносили свои потрясающие откровения и доморощенные «великие» экономисты, желающие просветить народ новой теорией, новой книгой. Вся эта московская публика была деликатной, ненавязчивой, зато книжников буквально доставали «исторические» писатели, борзописцы из Крыма, из Ставрополя, из Ростова,
Увы, очарование милой старины и квасной, кондовой, домотканой, посконной Руси с ее гуляньями и молодецкими забавами развеялось как дым, оно сгорело на костре полыхавшего над страной западничества, этот сладостный миф очарования старины растоптали рынок и показатели валового дохода Запада, растоптали куриные окорочка Буша, шествовавшие победным маршем по долам и весям и проникавшие в каждый дом. Они были красноречивее любого «голодного» патриотизма.
Иногда к лоточникам на Арбате подходит странная женщина лет пятидесяти с изможденным лицом, с синюшными кругами под глазами, она долго стоит и перебирает неторопливо книги бледными озябшими руками с синеватыми прожилками вен, с изломанными ногтями. И продавец Василий Мочалкин тотчас безошибочно вычисляет, что она ничего не купит, рукава ее дубленки обтерхались, вся она лоснится от старости, а в глазах хозяйки светится нищета.
— Вы знаете, — говорит доверительным тихим голосом женщина, — я потеряла земную ось… Я запуталась в этой жизни. Что бы мне такое прочесть умное и душевное? Как вернуть интерес к жизни?
При таких вопросах теряется даже Василий Мочалкин. Будь он поглупее, он предложил бы какой-нибудь иронический детектив или юмориады Андрея Кнышева. Он предложил бы «Веселые похороны» Людмилы Улицкой или романчик Синебобова «Недобитый буржуй»…
Рок молча наблюдал за Василием Мочалкиным. Мимо него в день проходит не меньше трех десятков городских сумасшедших, они очень любят гулять но Новому Арбату, любят зайти в соседнее почтовое отделение, погреться, потолкаться в очереди, затеять мелкую ссору из-за чепухи, чтобы как-то развлечься. Они досаждают Василию Мочалкину дурацкими вопросиками. Но эта женщина — не тот случай. В глазах ее светятся ум и доброта. Просто жизнь вышибла ее из колеи и отбросила на обочину. И, может быть, она сама не поняла, что это тоже своего рода божий дар и, может быть, он сулит ей миг просветления, потому что иногда надо выбраться из колеи и оглядеться, надо разрушить то машинное время погони за деньгами ради денег, в котором мы все живем, может быть, надо разрушить систему координат и изменить точку отсчета, изменить вектор бытия… Но человеку так удобно, так привычно и уютно в накатанной колее, так успокаивающе надежно сознание того, что по этой колее движутся с ним бок о бок тысячи людей, что он впадает в транс, оказавшись внезапно на обочине из-за семейных неурядиц или из-за того, что его выгнали со службы.
— Готовых рецептов нет, нет таких книг, — сказал Василий Мочалкин. — Таких книг не написал ни Вергилий, ни Эсхил, ни Ксенофонт, ни Петроний, ни Юрий Бондарев… Каждый человек сам себе выписывает рецепт… Мудрость разлита в книгах, как брызги дождя, а дождь нельзя уловить. — И вот, все больше распаляясь, Мочалкин начинает сыпать рассуждизмами, потому что это тот самый случай, когда он заводится, когда он начинает свою «Песнь о Нибелунгах», и его приятно послушать, послушать его оригинальные рассуждения о Фрейде, который ни за что не поможет обрести земную ось, равно как не помогут ни Ницше, ни Шопенгауэр, ни мудрец Кара-Мурза, ни профессор Александр Зиновьев, препаратор «русского пути» и могильщик теории коммунизма, не поможет профессор Вадим Кожинов, не помогут никакие возвышенные теории неоглобализма и телепередача «Однако», а поможет только человек, только человек может исцелить человека и помочь вновь обрести земную ось.
И с этими мудроизлияниями, с этими мозгинациями Василия Мочалкина почему-то хочется согласиться. Он недаром перелопатил и отфильтровал миллионы книг и стал своего рода бродячим памятником мировой мысли. И порой мне кажется, что он, как никто другой, воплощает в себе идею «психиатра улиц», он, как никто, знает русский пипл, арбатский пипл, его чаяния и боли, потому что он всегда внутри потока. И этот мутный поток несет его бок о бок с миллиардами других, так и не оплодотворенных этой жизнью икринок.