Арестант
Шрифт:
— А лучше бы не узнали, — сказал Наумов весело. — Примета есть: не узнанному богатым быть.
— Вы и так человек не бедный.
— Растяжимое понятие, Андрей Викторович, — живо ответил Наумов, обходя стол и протягивая руку. — Субъективное… Зависит не от реального финансового благополучия, а от вашего представления о нем… Давайте присядем. В ногах-то правды нет.
— В жопе тоже, — сказал Андрей грубовато.
— Не понял, — Наумов посмотрел внимательными умными глазами.
— Поясню. Вы говорите: в ногах правды нет, и предлагаете присесть. То бишь опуститься на задницу.
Некоторое время Николай Иванович смотрел молча. Он пытался понять, что это: хамство или грубоватый журналистский юмор? Потом весело рассмеялся и показал на кожаный диван в углу кабинета:
— Давайте все-таки присядем. Они опустились на упругие подушки дивана. Лицо у хозяина было приятное, дружелюбное. Андрей внезапно вспомнил, как они познакомились. Он тогда только начинал работу в городской «молодежке». Время было странное… лопались дутые авторитеты, ломались стены запретов. Угарное было время, азартное. В начале девяносто второго Андрей с группой единомышленников организовали неформальное агентство журналистских расследований. О, эта была интересная работа! Да и поле лежало перед ними непаханное… Один из острых материалов той поры коснулся Николая Ивановича Наумова. Разумеется, молодые журналисты даже представить себе не могли истинной роли Наумова в негласной городской иерархии. В официальной же Николай Иванович был фигурой незаметной. Дай Бог, коли входил он в первую сотню власть имущих… А если и входил, то где-то в самом-самом конце. Однако по сравнению с начинающим журналистом господин Наумов был колосс. Вот этот-то колосс и пригласил (именно так! личным звонком) Обнорского для беседы. Андрей считал — для разноса. На встречу с Наумовым он ехал спокойно, даже с любопытством.
Их беседа продолжалась около полутора часов. Большой человек держался на равных. Легко и непринужденно. О критической статье в газете упомянул вскользь, шутя. Они проговорили полтора часа обо всем и ни о чем. Наумов подробно рассказывал о себе, живо расспрашивал Андрея о службе на Ближнем Востоке, о работе в газете. Об увлечениях, музыкальных пристрастиях… Общаться с ним было легко.
В завершение беседы Николай Иванович сказал:
— Я ведь и батюшку вашего неплохо знаю. Даже как-то выпивать вместе доводилось. Человек он достойный. От своры наших жополизов всегда дистанцировался. За что его многие и недолюбливают, мягко говоря. Уважают, побаиваются… но не любят. Вижу, Андрей, и вас он с теми же изъянами воспитал.
— Это почему же с изъянами? — искреннее удивился Андрей.
— Иметь принципы в нашем отечестве — большая роскошь, Андрей Викторович. За это платить надо. Дорогой ценой платить…
— Вы считаете — лучше жить бесхребетным пресмыкающимся?
— Отнюдь, — сказал Наумов. — Пресмыкающихся в русском языке, как вы знаете, называют гадами. Что ж хорошего быть гадом? Но чтобы прожить жизнь не сгибаясь… нужно быть готовым платить. Помните, у Гребенщикова: Мы стояли очень гордо. Мы платим вдвойне?
— Помню, — ответил Андрей. — А коли не секрет, Николай Иванович, зачем вы меня пригласили? Разговор у нас с вами получился интересный, но неконкретный.
— Помилуй Бог, Андрей Викторович… Просто
Наумов произнес эти слова совершенно серьезно. В тот раз Андрей так ничего и не понял.
…Они опустились на упругие подушки дивана.
— Вы извините, что я вас вот так, без предупреждения, сюда пригласил. Обстоятельства неординарные, к сожалению.
— Вы меня пригласили? — Андрей выделил последнее слово. — А я думал, арестовали.
— Э-э… научи дурака молиться — он лоб расшибет. Перестарались, значит. Извините. Однако обстоятельства действительно форс-мажорные. Я вас хотел видеть, чтобы поговорить о вашей судьбе и о судьбе Екатерины Дмитриевны.
Андрей почувствовал комок в горле. Сглотнул. Бешено забилось сердце, на лбу выступила испарина.
— Не понял, — сказал он глухо, понимая, что говорит ерунду. — Не понял… о какой судьбе? И о какой Екатерине Георгиевне?
Николай Иванович кивнул мужчине, который привел Обнорского, и тот вышел. Наумов испытующе посмотрел на Андрея.
— Андрей Викторович, вы же серьезный человек, а ведете себя… Дешевые приемы применяете. Зачем? Уж отчество-то очаровательной Кати вы знаете. А то — Георгиевна… Бросьте!
— А что, собственно, вам от меня нужно?
— Вот это разговор, — Наумов откинулся, посмотрел Андрею в глаза. — Коньяку хотите?
Андрею сильно хотелось выпить. Он покачал головой и ответил:
— Нет.
— Отлично. Тогда давайте перейдем к делу. Мне известно, что вдова Гончарова распоряжается очень значительными средствами. Которые ей не принадлежат. Их нужно вернуть настоящему владельцу. Вы понимаете?
— Нет, не понимаю, — сказал Андрей. — У меня после ранения некоторые проблемы с головой. И с памятью тоже.
Наумов взглянул скептически, усмехнулся:
— Зря вы такую позицию заняли. Тем более что память мы можем освежить. Для начала с помощью полиграфа.
— А вы знаете, что применение лай-детектора осуждено еще в пятьдесят восьмом году на семинаре ООН по проблеме прав человека в уголовном процессе?
Наумов рассмеялся и сказал весело:
— Нет, этого я не знал.
Обнорский тоже доброжелательно улыбнулся и добавил:
— Тем не менее это так. В резолюции применение полиграфа названо средневековым варварством и унижением человеческого достоинства.
— О-о-о, это серьезно, — сказал Наумов. — Мы с вами люди цивилизованные, живем в самом конце двадцатого века. Поэтому варварские средневековые методы нам не к лицу.
Андрей улыбнулся и кивнул головой. Зря отказался от коньяка, подумал он.
— Поэтому мы сразу перейдем к последним достижениям фармакологии. Всего одна инъекция стопроцентно восстанавливает память. Проверено.
…Зря отказался от коньяка. Зря не послушал Никиту. Не все, видно, лимиты у смерти исчерпаны…
— …но мне, честное слово, не хочется к этому прибегать. Выслушайте меня внимательно, Андрей Викторович. Я хочу чтобы вы поняли: ни к вам лично, ни к Екатерине Дмитриевне нет никаких претензий. Вопрос только в деньгах. Ваша… э-э… подруга владеет не принадлежащими ей деньгами. Если Екатерина Дмитриевна вернет шестьдесят миллионов долларов…