«Архангелы»
Шрифт:
— Каким замечательным священником станет домнишор Василе!
Лошадки бежали рысью, потряхивая длинными жесткими гривами. Просторные сады оставались позади и медленно вращались на горизонте. Вокруг все было тихо, спокойно, и одна только бричка производила нескончаемый шум, гремя железными ободьями и поскрипывая деревянным кузовом. Ни новой она не была, ни только что отремонтированной, эта бричка священника из Вэлень. По всему селу, в которое они успели въехать, грохот ее раздавался как немолчный шум водопада.
Василе нравилось ее сухое дребезжание, под него он начал повторять про себя проповедь. Постепенно
Ощущая близость родного дома, убеждаясь в своих неординарных способностях, свидетельством которых послужила ему вдохновенная репетиция проповеди, Василе вдруг почувствовал уверенность и уже совершенно спокойно думал о своих надеждах, о прииске, о письмоводителе Родяне и даже об Эленуце. Он тут же стал читать себе вдохновенную, полную оптимизма лекцию по философии. С необычайной легкостью убедил он себя, что подлинная ценность человека не в деньгах и не в социальном положении, а в нем самом. Знания, культура, высокие идеалы — вот наши истинные богатства. Возможно, даже на первом месте чувства человека. Василе уже не сомневался, что невозможно пренебречь его духовными и душевными качествами. Больше того, он был готов потягаться богатством и помериться силами с любым и каждым, и в первую очередь с письмоводителем Родяном, к которому ощущал инстинктивную неприязнь даже при самом лучшем расположении духа.
Пропасть, которая возникла между ним и Эленуцей из-за «Архангелов», казалась ему уже не такой неодолимой. Возможно, весьма возможно, что богатое золото найдется и на более мелких приисках, совладельцем которых был священник Мурэшану. Так же просто может случиться, что на прииске «Архангелы» иссякнет золото, как это уже не раз бывало в других местах. Что говорить — колесо фортуны поворачивается довольно часто!
Прошло немало времени, прежде чем Василе Мурэшану очнулся от своих светлых мечтаний. Солнце поднялось довольно высоко, и в воздухе потеплело. Семинарист даже сбросил с себя пальто. Работник, заметив это, обернулся и посоветовал:
— Не раздевайтесь! Сейчас в лес въедем. Батюшка наказывал, чтобы вы потеплее одевались и не простудились.
— Не бойся, Иеротей, светит солнце святое, будет поле густое, — ответил Василе с детской беспечностью.
Воздух был прозрачен и чист как слеза, и серебряный глаз солнца смеялся с высоты, пронизывая своими лучами изменчивые тонкие и прозрачные занавеси облаков. Лес между тем становился все ближе, долина все уже, и вдруг повеяло крепким и густым настойным запахом влаги, зелени и тени, запахом весеннего леса. Проселочная дорога вползла в буковый лес и сразу же стала круто забирать вверх. Иеротей спрыгнул с козел и на повороте остановил лошадей.
— Пусть передохнут, домнишор, наберутся духу, болезные.
Широким шагом враскачку Иеротей подошел к лошадям и потрепал
— Я пойду пешком, а вы закутайтесь получше. В лесу промозгло.
Иеротей присвистнул на лошадей, и бричка тронулась, но теперь уже шагом. Семинарист скоро убедился, что Иеротей был прав, и снова надел пальто. Холодное дыхание леса ощущалось то справа, то слева, словно незримые потоки воды. Старые буки белыми круглыми мощными колоннами высились по обе стороны дороги. Вершины их терялись где-то в небе: буки были прямы, как сосны, без ветвей, с пышными кронами только на самых верхушках. Солнце освещало эти кроны, кое-где свет, прорываясь, падал большими белыми пятнами на стволы, а мокрая дорога оставалась целиком в тени. Жилистые лошадки шли мелким, торопливым шагом, пофыркивая и выпуская из ноздрей облака пара. Семинарист выпрыгнул из брички.
— Сидите себе!
— Да нет, Иеротей, лучше я пешком пойду, а то ноги затекли.
— И правильно, домнишор. Дорога наша просто загляденье, только подъемы крутые — страсть!
— Дотянут ли бричку до Вэлень? — усомнился Василе.
— Наши-то лошади? Еще как! За них у меня голова не болит. А вот когда едут здесь груженые телеги, один только бог знает, как бедным волам достается.
— Что бы мы делали, Иеротей, если бы не было железных дорог?
— На черта они сдались. Крещеный человек знает, что и у скотины есть душа, и не наваливает груза без ума. Вот купцы никакой жалости не имеют к животине!
Иеротей говорил с болью, будто сетуя на неизбывное человеческое несовершенство.
Юноше сделалось легко, весело. Воздух, напоенный запахами леса, вливался в грудь бодрящим напитком.
— А что, Иеротей, у животных тоже есть душа? — с улыбкой переспросил он.
Работник приостановился, внимательно взглянул на семинариста и, снова зашагав, заговорил:
— Как же не быть! Святый боже, конечно есть! Сами-то разве никогда не слыхали, как мычит корова, как мычит теленок, разве не видали, как собака прямо-таки извивается, когда видит хозяина? А все из-за того, что у них есть душа, домнишор Василе. Только у двух скотов, как я полагаю, нету души.
Иеротей замолчал, вытащил из-за широкого кожаного пояса истрепанную книжицу, посмотрел на нее и сунул обратно.
— У каких же это скотов? — поинтересовался семинарист.
— У свиньи и вола, — без колебаний ответил работник.
— У свиньи и вола?
— Ну да! Свинья только и знает, что жрет! А вол смотрит своими дурацкими глазами. Можно подумать, что у него не глаза, а простывшие галушки.
Василе Мурэшану от души расхохотался, и смех его разнесся далеко-далеко по лесу. Бричка понемногу продвигалась вперед, лошади шли шагом.
Иеротей замолчал, опустил голову и лишь изредка поглядывал по сторонам. Молчал и Василе. Он с удовольствием шагал по дороге. В ветвях деревьев щебетали птицы, на маленькой полянке пел дрозд.
Так они шли довольно долго: работник впереди, молодой хозяин сзади; как вдруг Иеротей повернул к семинаристу свое унылое лицо.
— Видали? — спросил он и двинулся вперед.
Василе Мурэшану догнал работника и зашагал с ним рядом.
— Чего?
— Да лес! — вздохнул Иеротей.
— А что с ним, с лесом? — поинтересовался Василе.