«Архангелы»
Шрифт:
— Зажгите, пожалуйста, свечку, а то она у вас потухла, — вновь прозвучал мелодичный голос девушки, поравнявшейся с семинаристом.
Юноша растрогался, растерялся и не знал, что сказать, как зажечь свечку.
Эленуца взяла из его рук свечу, зажгла и вернула обратно.
— Вы… вы… — глухо и еле слышно забормотал Василе.
— Заслоните рукой, а то опять потух нет, — зашептала девушка, заметив, что Василе забыл про свечу.
— Так вы уже приехали? — наконец-то выразил свое изумление семинарист.
— Да. В четверг вечером. В церкви всю службу отстояла, — ответила Эленуца, продолжая идти рядом с юношей.
— А
— Вы и не могли меня видеть. Вчера я целый день не выходила из дома — очень устала.
Девушка замолчала и левой рукой принялась поправлять пальто. Скорее всего потому, что не смела высказать, что чувствовала, и ждала, что собеседник подхватит разговор. Но семинарист молчал. У девушки округлились глаза, она не сводила с него вопрошающего взгляда.
— Но на всенощной я решила быть обязательно. Меня отговаривали, но я так люблю эту службу! — заговорила Эленуца. Неожиданно голос ее дрогнул, стал грудным. — И ты пел прекрасно, просто замечательно! — вырвалось у нее.
Василе опять промолчал. Он только смотрел на нее завороженным пылающим взором.
Отец Мурэшану остановился в последний раз и прочел Евангелие. Часть людей направилась снова в церковь, часть двинулась к воротам. Светало.
— До свидания, домнул Мурэшану, — произнесла Эленуца, намереваясь уходить.
— До свидания, домнишоара, — ответил юноша, и голос его прервался.
— Вы еще долго здесь пробудете?
— До воскресенья, домнишоара.
— А я уже с пансионом распрощалась, — сообщила девушка и остановилась на полуслове, словно ожидая чего-то.
Но семинарист сумел из себя выдавить только недоуменное «Да-а-а?».
Девушка исчезла в толпе. Василе Мурэшану вошел в церковь, где уже шла заутреня.
V
С той поры как отец Мурэшану получил приход в Вэлень, ни разу еще не случалось, чтобы в пасхальную субботу церковь была полна народу до конца литургии. Примерно треть толпы возвращалась в церковь, но по мере того, как становилось все светлее и светлее, прихожане один за другим исчезали за дверью. Когда пелся причастный стих, в церкви оставалось едва человек двадцать мужчин да несколько женщин, вторивших священнику. Все остальные поспешно высыпали во двор и бодро, весело шагали по дороге к ближайшему городку, где в пасхальную субботу всегда был обильный базар. Крестьяне из соседних сел пригоняли целыми стадами ягнят. Куры, утки, цыплята, связанные за ноги попарно, кудахтали, крякали, попискивали по обе стороны двух длинных улиц. Горожанки торопились как можно раньше покончить с закупками в великую святую субботу, опередив рудокопов из Вэлень и прочих окрестных сел. Этот народ не привык торговаться, выкладывая деньги с удовольствием и не без хвастовства, и тут же поднимал цены на все товары.
Вот и в этом году в святую субботу узкая каменистая дорога из Вэлень была запружена празднично разодетыми селянами. День был ясный, и при солнечном свете холщовые мужские кафтаны и полотняные женские кофты сверкали, как свежевыпавший снег. Белоснежная вереница людей запрудила всю дорогу, время от времени раздаваясь в стороны, чтобы пропустить грохочущую повозку. Большинство крестьян шло пешком: тут и дороги-то было всего на час. Путь до города был
На головах у мужчин красовались маленькие круглые шляпы, украшенные желтым шнуром, который казался тонкой золотистой змейкой, трижды обвившейся вокруг тульи. Лакированные сапоги блестели на солнце черными зеркалами. Женщины кутались в большие и тяжелые шелковые шали, пристукивали высокими каблучками башмаков, точь-в-точь как у городских барынь. То тут, то там мелькали каштановые и черные простоволосые головки девушек. Парни шли парами или небольшими компаниями, негромко напевая и что-то весело рассказывая. Компании сталкивались, приостанавливались, вступали в жаркие споры и яростно жестикулировали, словно желая убедить друг друга в чем-то чрезвычайно важном.
Солнце поднималось все выше и выше, толпа на дороге редела. Многие, на радость торговцам, добрались уже до рынка. Человек двадцать рудокопов из Вэлень окружили стадо ягнят.
— Сколько просите? — спросил один, обращаясь к крестьянам, стоявшим, опершись на посохи.
— Гуртом? — удивился рыжий мужик, высокий и широкогрудый с густыми усами.
— Гуртом!
— Двести злотых! — ответил рыжий.
— Все твои? — спросил другой.
— Мои и еще двух товарищей.
— А сколько их тут будет?
— Полсотни. По четыре злотых ягненок. Задешево отдаем. Ягнята молоденькие, жирные.
Рудокоп, первым начавший торговлю, оглядел приятелей, достал кошель и отсчитал усатому двести злотых.
— А чего канитель разводить? Нас здесь двадцать, еще пятерых дружков найдем, вот и получится на каждого по паре ягнят, всего — по восемь злотых. Или не так? — спросил рудокоп.
— Раз так, значит, можно передохнуть где-нибудь в пивной, — предложил другой рудокоп. — Не люблю я эти покупки.
Все двинулись к ближайшему заведению.
— Рассиживаться не будем. Нехорошо, если пасха застанет нас за попойкой, — заявил первый, входя в пивную.
— Священника испугался, боишься исповеди! — засмеялись остальные. — Наложит на тебя епитимью батюшка!
В пивную рудокопы вошли далеко не первыми. Было всего часов десять, а зал был полон людей, шума и дыма. Пили и галдели в основном мужчины-женщины занимались покупками. Они толкались в лавках, толпились вокруг палаток на базарной площади, сновали туда и сюда, набивая торбы и котомки свертками и кульками.
Приказчики, хозяева лавок и даже подручные мальчишки безошибочно выделяли в толпе женщин и девушек из Вэлень. Их приглашали, зазывали, разговаривали с ними, улыбаясь и поминутно расшаркиваясь, словно с самыми видными городскими барынями. Улыбки и льстивые слова расточались не напрасно: поселянки из Вэлень выбирали самые дорогие товары и платили не торгуясь. С деньгами они обращались без всякой робости, как и их мужья. Те же из них, кто еще не привык жить нараспашку, слюнили пальцы, отсчитывая бумажки по десять, двадцать и больше злотых с некоторым страхом и робостью. Но не успевали они расстаться с деньгами, как их лица расцветали счастливыми улыбками: и у них обновы не хуже, чем у других их товарок из села. Хозяева лавок и приказчики награждали каждую уходившую покупательницу комплиментами, а иногда и провожали до самой двери, раздвигая перед ними толпу. Даже мальчики в лавках не забывали сказать: