Архив
Шрифт:
— Еще! — приказал Вовка.
— Хватит! — обронил Янссон. — Для такого маленького крикуна и того много.
Тон, каким Янссон отказался демонстрировать рожи, озадачил малыша. Потом он запрокинул голову и захохотал, пытаясь что-то изобразить своей круглой веснушчатой мордочкой, под челкой волосиков цвета спелой ржи.
Янссон взял принесенную плоскую сумку, извлек желтую конфету размером с сигаретный коробок и протянул Вовке.
— Будешь слушать маму? — спросил Янссон.
— Нет, — честно ответил Вовка.
— Тогда не дам, — тем
— Буду! — пообещал Вовка.
Он взял конфету и как завороженный принялся разглядывать картинку с изображением Деда Мороза, покорно продевая руки в пальтишко.
Одарив на прощание Янссона благодарной улыбкой, Портнова потянула сына в коридор. И столкнулась с Чемодановой, та спешила в комнату, юная, свежая, в сером шерстяном костюмчике, подаренном каким-то обожателем…
— Уходишь?
— Если желаешь, я останусь, — съязвила Портнова.
— Вот! — Вовка показал Чемодановой конфету и высунул язык.
— Уведи его, — покачала головой Чемоданова. — Или я выброшу его в окно.
— Своего заимей, потом бросай, — неожиданно серьезно ответила Портнова, направляясь к выходной двери. И, остановившись на пороге, так же серьезно добавила: — Рожай, девонька. Не упрямься. Нормальный мужик, — она повела подбородком в сторону комнаты.
— Рожай, девонька, — передразнил Вовка. — Не упрямься. Нормальный мужик.
Портнова и Чемоданова рассмеялись. Вовка развернул конфету и целился, с какого края ее надкусить.
Закрыв за ними дверь, Чемоданова оглядела себя в зеркале и выключила в коридоре свет.
Шел двенадцатый час ночи, а Янссон, видимо, уходить и не собирался. С позволения хозяйки он снял капитанский пиджак. Под приталенной светлой сорочкой угадывался тренированный торс сорокалетнего мужчины.
Чемоданова уже трижды согревала чайник. И каждый раз они не выпивали и четверти стакана — то разговаривали, то слушали музыку, а вспомнив о чае, находили его остывшим. Вот и сейчас Чемоданова отправилась на кухню, чтобы поставить чайник на плиту.
Давно у нее не было так хорошо на душе. Лишь легкая досада как бы царапала ее честолюбие, распаляла любопытство… Конечно, Янссон человек северный. Иное дело Рудольф, смешной толстощекий Рудольф, мог пристать с ласками во время еды и обижался как ребенок, получив отпор. С ним все было ясно… Тем не менее… Чемоданова вспомнила обжигающий взгляд Янссона в отражении зеркала. Она стояла спиной, меняла пластинку на проигрывателе и мельком взглянула в висящее рядом зеркало, словно застала Янссона врасплох. Он понял, покраснел, смутился, торопливо подхватил вилку и ткнул в пельменину, но неудачно, пельменина скользнула и упала на пол, чем еще больше вогнала Янссона в смущение. Как подобное поведение не вязалось с тем, первым появлением Янссона в архиве, в отделе использования. Его невозмутимая физиономия при виде незнакомой полуобнаженной женщины… Чемоданова не выдержала и со смехом напомнила Янссону о том забавном эпизоде. «Да, — ответил Янссон, — вы
В скупо освещенной кухне оказалось пестрое сборище. Каждый из соседей был занят у своей плиты. И Майя Борисовна, и Сидоров, и даже тихая Константинова, которая избегала появляться на кухне в общей толчее.
Братья-водители, Мика и Шуня, трудились над какой-то ржавой железкой, установленной посреди кухни на табурете…
Пенсионер Сидоров бросал через плечо жуткие взгляды на братьев и ворчал:
— Была чистота. День сдачи дежурства. И на тебе! Устроили мастерскую. А кто будет убирать?
— Ш-ша! Дед, — обронил заика Шуня. — Все бб-будет как в больнице, мамаша уберет, ее вахта. Или вы давно не были в б-больнице? Я говорю — мамаша уберет.
— Ждите! — отозвалась Майя Борисовна и сыпанула в кастрюлю перловую крупу. — Босяки. Вам не хватает дня на работе, вы приносите в дом всякую дрянь. Вам нужен специальный человек за вами убирать.
— Мама, — захныкал Мика, здоровенный детина с вислыми модными усами. — Пассатижи соскальзывают от твоих причитаний. Такое счастье, что я нашел эту коробку. Еще пять минут.
— Только такого счастья тебе не хватает, — вздохнула Майя Борисовна. — Матери в моем возрасте качают внуков.
Соседка Константинова осторожно вздохнула, в знак полной солидарности.
— Оп-пять началось! — Шуня тепло кивнул Чемодановой и улыбнулся.
Чемоданова приблизилась к плите и зажгла конфорку.
Пенсионер Сидоров умолк, с подстрекательским интересом наблюдая, как Чемоданова отреагирует на раскардаш, что устроила эта шоферня на общественной кухне после сдачи дежурства.
Прямые и короткие брови Чемодановой сейчас изогнулись дугой, придав ее милому лицу особую одухотворенность, словно она беззвучно пела. Глаза мягко лучились. Даже осанка сейчас у нее была как… не из этой квартиры. Казалось, Чемоданова никого не замечает.
Сидоров угрюмо засопел, он задыхался от несправедливости. Майя Борисовна подошла к Чемодановой и обняла тяжелой вялой рукой.
— У вас хорошее настроение, — шепотом произнесла она. — И слава богу.
Чемоданова отстранилась, подправила в конфорке пламя, храня на лице улыбку, обошла Майю Борисовну и покинула кухню.
— Как вам нравится?! — прорвало Сидорова. — Видит, такое тут творится, и молчит себе! А стиральная машина ей помешала. Это справедливо?
— Молчите, Сидоров! — прикрикнула Майя Борисовна. — Вы прожили жизнь. Вы дали женщине хотя бы одну счастливую минуту? — Она наклонилась к конфорке под чайником Чемодановой и крутанула вентиль до отказа. Фиолетовое пламя высоко поднялось и охватило чайник яростным жаром.
— А? Я поставил стиральную машину, она никому не мешала, — бормотал Сидоров, не в силах справиться с душившей обидой. — Тут заляпали маслом пол в день сдачи дежурства. И ничего! Им все можно.