Архив
Шрифт:
— Можно тазиком, можно и шайкой. Смотря в каком случае, — ответил Колесников.
Тетка поведала, что администратор бани ее невзлюбил и накатал докладную, что она якобы ударила «моющуюся» по спине из хулиганских побуждений. И тетка сейчас составляла объяснительную записку. В отделение напустили свежего пара, при котором не то что человека, собственного пупка не видно. Да, произошло столкновение, в результате которого «моющаяся» поскользнулась и расквасила себе нос. «Чем я ее задела? Такая толстая, тросами не своротишь. А тут упала и орет: «Убили!» Чем же я ее
— Тогда корытом, — посоветовал Колесников. — Мол, корыто тяжелое, в руках не удержалось.
— Верно! — обрадовалась тетка. — Верно. Не удержалось в руках. Сама поскользнулась и задела эту халду. — И она шустро побежала ручкой по бумаге.
— Мне никто не звонил? — спросил Колесников.
— Звонил. Брусницын, твой приятель. Спрашивал.
Просил позвонить.
Вот с кем Колесников не хотел сейчас разговаривать.
— Ну а больше никто?
— Кому ты нужен? Не мешай.
Колесников и сам знал, что звонить ему некому. Правда, в последнее время зачастила Тая, все задавала какие-то чепуховые вопросы по хранилищу. Он понимал, не вопросы интересовали Таю… И все же она молодец, как повернула собрание, смелая барышня, но Тая постоянно чем-то его смешила.
Спичек, как всегда, у плиты не оказалось, тетка вечно их куда-то засовывала, но у Колесникова, в спорных случаях, была своя заначка, на крыше пенала, под самым потолком, куда тетка не дотягивалась… Он зажег газ, достал из холодильника кастрюлю.
— Вижу, сегодня грядет большой праздник, — буркнул он. — Гостей ждете, мадам?
— И тебе поднесу, не спрячешься, трезвенник.
— Куда же я от вас спрячусь? — не без горечи вздохнул Колесников. — Только не очень густо для серьезной компании.
— Михаил придет, — пояснила тетка. — Он пустым не приходит.
Михаил был тот самый колченогий железнодорожник, из-за которого как-то в квартиру ввалились дознаватели из милиции.
— Пятнадцать суток оттрубил Михаил. Надо отметить, — тетка перестала писать, в нерешительности водя пером над бумагой. — Как правильно? Корыто или карыто?
— Корыто, — подсказал Колесников. — А за что его, милягу кривоногого.
— В морду дал кому-то. Чуть срок не влепили, за хулиганство, еле отмазался, — тетка взглянула на племянника из-под нависших куделей.
— Корыто, корыто, — повторил Колесников.
— Да знаю, — огрызнулась тетка. — Тебя хотела проверить, — и принялась дописывать объяснительную.
Несколько минут они молчали, занятые своим делом. Колесников не то чтобы любил пельмени, он привык к ним, как привыкают к воде, зачастую не обращая внимания на вкус. Жаль только — горчица кончилась.
Отцедив через дуршлаг, Колесников перекинул пельмени в тарелку, намереваясь уйти к себе в комнату.
— Оставайся тут, — произнесла тетка и отодвинула бумагу.
Колесников привык есть в своей комнате. Но в тоне тетки он уловил беспокойство. Да и вся она сегодня казалась какой-то непривычной.
Колесников сел, отрезал хлеб, придвинул тарелку. Пельмени скользили, увертывались от вилки, словно живые.
— Я, наверно,
Очередная пельменина выскочила из тарелки и шмякнулась чуть ли не посреди стола. Но тетка промолчала, даже засмеялась. Зубы у нее были красивые, ровные, один к одному. Единственно схожее, что она имела со своей сестрой, покойной матерью Колесникова. Вообще, тетка вся удалась в отца, второго мужа бабушки Аделаиды. Колесников помнил того человека, шумного и озабоченного старика, хоть тот и умер, когда Колесникову было лет семь.
Приподнявшись, Колесников ухватил пельменину пальцами и вернул в тарелку.
— Поздравляю! — прогундел он. — Новость, прямо скажу… ошеломляющая.
— Не бойся. Я к нему перееду жить. Выписываться не стану, а так. Разонравится — вернусь, — прервала тетка. — У него квартирка очень даже. Не то что наша конюшня.
«Конюшня. Сама и сделала», — подумал Колесников, но промолчал, потрясенный новостью. Неужели и вправду ему замаячила другая жизнь? Он почувствовал, как набухли веки, и судорожно сжал скулы, чтобы унять неуместные слезы. Плакса, укорял он себя.
— Да ты чего, Женька, чего? Вот те на, — еще больше растравляла тетка. — Вот дурачок. Выложишь свои книги, никто тебя не попрекнет.
— Да ладно, — Колесников уже справился с собой. — Была у нас семья. Бабушка, твой отец. Моя мама, я… Жили не так уж чтобы хорошо, но как-то… А теперь я радуюсь, что остаюсь один…
— Сам виноват, — тихо и печально проговорила тетка. — Женился бы, привел жену. Жили бы сейчас одни… А то все я да я. Знаешь мой характер. Такая уж уродилась, сама другой раз жалею… Ладно, разъедемся и станем не-разлей-вода, посмотришь. Еще позовешь назад тетю Киру.
Колесников усмехнулся.
— Да! Забыла сказать, — вспомнила тетка. — Звонили с почты, спрашивали тебя. У них там завал с телеграммами. Кто-то заболел, разносить некому.
— Ну их! — отмахнулся Колесников. — Устал.
— А то пойди, выручи… Я пока на стол соберу. Михаил придет, сядем как люди, отметим.
Может, и впрямь сбегать, подумал Колесников, час-полтора похожу, платят, правда, не жирно, да главный доход от получателей — кто полтинником одаривал, а другой и рубль кинет… Колесников посмотрел на часы. Начало девятого, к десяти он обернется.
— Ладно, схожу, — решил он и поднялся. — Чай с вами попью. Если кто позвонит, не забудь, передай.
Воротился Колесников домой, как и рассчитывал, к десяти. То, что в квартире стоит дым коромыслом, он понял уже на площадке. Звуки, обычно повергающие его в уныние, на этот раз манили и возбуждали, еще бы — такая новость!
Михаил сидел босой, в брюках, в сетчатой майке, сквозь которую просвечивала сизая птица с письмом в клюве. Колесников не первый раз видел эту наколку и всегда удивлялся — на письме значился домашний адрес Михаила. «Это старый, — объяснял каждому Михаил. — Кольнул сдуру, на тот случай, если сам объяснить не смогу». Тем самым он не раз вводил в заблуждение молодцов из вытрезвителя, гоняя их по ложному следу.