Архив

Штемлер Илья Петрович

Брусницын молчал. Звонок был ему крайне неприятен. Неужели этот тип ставит себя вровень с ним? Странность человеческой натуры: казалось, своим поступком Брусницын приблизил себя к Хомякову, и в то же время сейчас он чувствовал неловкость, даже брезгливость. Ну и союзнички же у него! Ему хотелось отчитать Хомякова, поставить на место.

— Ну, что ты молчишь? — прохрипел Хомяков. — Невежливо…

— Что это вы со мной на «ты»? И потом, вы меня не так поняли, — начал было Брусницын.

— Оставь ты эти фигли-мигли… Не хитри. У Варга-сова я

решил — пришибленный ты какой-то. А на собрании — ой-ой-ой…

Брусницын бросил трубку на рычаг. Прикрыл глаза. Это был удар ниже пояса. Даже Зоя со своей истерикой так его не встряхнула, как этот тип.

Вновь раздался звонок.

— Да? — вяло проговорил Брусницын.

— Что там с твоим телефоном?! — проговорил Хомяков. — Барахлит? Выброси к чертям собачьим.

Брусницын молчал.

— Так вот, Анатолий, я вижу, ты в затруднении некотором… Долги, понимаешь, делаешь. Переживаешь, спешишь вернуть… Но ты мне приглянулся, человек решительный… Я, Анатолий Семенович, не бедный. И в архив ваш поступил из любви к истории нашей… Так что, сделай одолжение, брат, возьми у меня в долг. Скажем, на год. Рублей пятьсот, можно и более… Отдашь, когда будут. Я от чистого сердца… Да ты не сопи в трубку, не сопи. Бери! Раз такое стеснение…

— Спасибо, — пробормотал растерянный Брусницын.

— Спасибо — да? Или спасибо — нет? — наседал Хомяков.

— Извините. Я себя неважно чувствую, — Брусницын прижал ладонью рычаг.

Трубка лежала на аппарате подобно черной пиявке. Брусницын покупал пиявок в аптеке, когда хворала мать. Его всегда поражало, как, насытившись, пиявки бездыханно падали. А его сосед, шустрый паренек, говорил, глядя на пиявку: «Жадность фраера сгубила…»

Брусницын сидел тихо, с аппаратом на коленях.

Телефон больше не звонил.

4

Стыд жег Чемоданову подобно свежему горчичнику. Она была убеждена — если стянуть кофту и взглянуть в зеркало, на груди проявится горячий след.

Стыд отражался и на лице, плавал в черных глазах, даже чем-то изменил голос.

Соседка, Майя Борисовна, заметила состояние Чемодановой, едва та появилась в квартире.

— Ниночка, что случилось? — произнесла она. — К Сидорову вызвали врача, пусть заскочит и к вам, я попрошу. У вас температура, я вижу.

— Ах, отстаньте, — оборвала Чемоданова, направляясь к себе. — Извините, Майя Борисовна. Если будут звонить, меня нет дома, прошу вас.

— Уже звонили, — не удержалась Майя Борисовна. — Мужской голос.

— Вот, вот… Прошу вас. И на женский голос тоже. Ни для кого! — и ушла к себе, как провалилась.

Не снимая куртки, Чемоданова втянула себя в теплую глубину кресла. Из смятения мыслей, мучивших ее с тех пор, как началось собрание, она ясно выделила одно — она не сможет завтра пойти в архив. Без всяких бюллетеней, без всяких формальных причин — не пойдет. Что будет потом, безразлично. Она не может видеть этих людей. У нее есть три дня, что скопились к отпуску, за донорство…

Перед

ее мысленным взором возник бурлящий зал. В уши ломились выкрики, а в ноздри проникал тугой кислый запах толпы, словно она и не покидала помещения, а по-прежнему стоит, прильнув спиной к холодному радиатору. Ей представлялось, что кто-то другой в эту минуту вспоминает собрание, приобщая к толпе ее, Нину Чемоданову. И становилось еще более стыдно. Но ведь она ничем себя не проявляла, просто находилась в зале. Как и многие другие, она молчала, укоряя себя в трусости. А когда на сцену выполз этот субъект, новый подсобный рабочий, и принялся обличать Гальперина, она не выдержала и ушла. Поднялась к себе, хотела закончить работу, но все валилось из рук…

На автобусной остановке она увидела Тимофееву. Как нередко бывает при встрече с людьми небольшого роста, все произошло внезапно. Словно среди травы и палых листьев вдруг попадается случайный гриб. Ну, точно! На остановке собралось довольно много людей, а автобуса все не было и не было. Чемоданова вклинилась в толпу, хотелось быть ближе к месту, где, возможно, окажутся автобусные двери. Обошла сухопарого военного с портфелем и нос к носу оказалась с Тимофеевой. Чемоданова растерялась. Тимофеева взглянула из-под мягкого козырька вязаной шапочки.

— Тоже ушли? — проворчала Тимофеева.

— Последовала вашему примеру, — произнесла Чемоданова первое, что пришло в голову.

— Буду я там оставаться. Хотела помочь дураку, а он меня взашей прогнал. Пусть теперь отбивается от этой стаи, — Тимофеева оглянулась: — А что, давно не было автобуса?

— Я только подошла.

— Ну?… Ну-ну! Пройти до троллейбуса, что ли? — как бы приглашала она Чемоданову.

Та кивнула. Почему, и сама не знала… Они стали выбираться из толпы. Сумка Тимофеевой зацепилась за портфель военного.

— Вот еще! — Тимофеева рванула сумку.

Военный неуклюже пытался вывернуть портфель.

— Ах, господи ты боже ж мой, — взорвалась Тимофеева. — Да не вертитесь, генерал. Я сама разведу!

— Я не генерал, — буркнул военный.

— И никогда им не станете, — Тимофеева переменила руку, и сумка легко освободилась.

— Беда с мужиками. Бестолковщина. Мой тоже такой. Все я да я.

Она бодро вышагивала рядом с Чемодановой, и кончик носа забавно высовывался за крутым абрисом упругой щеки. Сумка, прижатая к боку, лежала неподвижно, точно на полке.

— В магазин зайдете? — спросила Тимофеева.

— Нет. Пожалуй, я прямо домой.

До гастронома ходьбы не более пяти минут. И тут Чемодановой захотелось поговорить с Тимофеевой. Она не помнила, когда оставалась с Софочкой наедине. Распри постоянно лихорадили их отделы, превращая любое общение в непременное выяснение обид или, в лучшем случае, обсуждение служебных проблем… А вот так, идти по улице вдвоем с Софочкой…

Но это был лишь порыв. Впечатление от собрания у Чемодановой еще не выветрилось, да и Тимофеева пребывала не в настроении.