Архон
Шрифт:
— Расскажи нам, Гласительница Бога. Что советует Оракул? Ибо где ты, там и Оракул. Бог находится здесь, надо только услышать его.
Мирани обернулась. Ретия застыла, но в любой момент была готова сделать решительный шаг.
«Не позволяй ей этого!» — взмолилась Мирани.
«Я не могу ее остановить. Но думаю, она не пойдет на риск. Она считает, что Аргелин всё равно проиграет войну».
«Они
«Тише, Мирани, я не слышу своих собственных слов».
Гермия раскачивалась, из-под маски с прорезью вместо рта слышались тихие всхлипы. Крисса и Иксака встали рядом, чтобы подхватить ее, если она упадет. Аргелин заговорил:
— О Ярчайший, Властелин Солнца, Мышиный Бог, Царь Скорпионов! Дай нам совет!
Из прорези донеслись слова. Они эхом прокатились по всему театру, и весь народ слышал их.
— Жертва. Принесите мне в жертву то, чем вы дорожите сильнее всего.
— Они кого-то подстрелили?
В полумраке Сетис опустился на колени и осмотрел вмятины в песке.
— Может быть. Тут кровь. И смотри, перья.
— Из чего? — проворчал Орфет. — У Лиса не было лука. — Толстяк обхватил себя руками. Он обливался потом.
— Может, птица опустилась на землю. Или они нашли ее уже мертвой.
Алексос подобрал перья и внимательно разглядел. Его темные глаза зачарованно изучали тонкие волоконца с бородками, которые то сплетались, то расплетались. Он провел по ним длинными пальцами, разгладил, чтобы не оставалось просвета.
— Эти перья не от одной птицы, Сетис. От нескольких, разных.
Сетис встал. Вместе с ним встала его тень и протянулась через барханы из мягкого песка, расстилавшиеся вокруг с самого полудня. Уже наступила ночь. Она, как всегда, опустилась внезапно. Низко над горами нависала яркая луна.
Юноша коснулся их. Мелкие желтые перья. Одно длинное, белое, другое черное, сломанное. Пригоршня серого пуха. Розовые перышки фламинго.
— А вот, посмотри, — Алексос выдернул что-то из песка. — Это перья чайки.
— Да какие чайки в этой мерзкой пустыне?
— Нет, Орфет. Я знаю. И глянь-ка сюда.
Клочок материи. Мальчик потянул за него, и внезапно, так резко, что Архон чуть не упал, из песка вылез обрывок темно-красной полосатой тряпицы, кричаще яркой. Все в молчании уставились на него, на громадные рваные дыры во всю длину, на кровавые пятна. Первым очнулся Орфет:
— Это Лис носил. На голове.
Сетис перевернул находку. Вся в крови.
— Какая птица способна на такое? — проговорил он.
Вдруг Алексос поднял голову. Далеко на западе, почти за горным хребтом, взмыло в воздух что-то черное.
— Какая — не знаю, — прошептал он, — но она возвращается.
Ее нарядили в белую мантию, украшенную перьями.
Сквозь
Телия.
Кто-то в толпе завыл, как тоскующий пес. Наверное, отец Сетиса. Только бы солдатам удалось его удержать!
Маленькая девочка тихо встала и обернулась к толпе. Ее лицо было спокойно, исполнено глубочайшей сосредоточенности, какую Мирани иногда в ней замечала. Она без страха обвела взглядом людское море.
Аргелин положил руку ей на плечо, она подняла на него серьезные глаза. Он подвел ее к каменному алтарю, подсадил на него; босые ноги девочки свесились сбоку.
Потом он обернулся к Гермии.
— О Ярчайший! Архона здесь нет. Он не может отдать жизнь за свой народ. Поэтому вместо него мы приносим в жертву другого человека.
Птица была исполинская. Крылья ее в размахе могли закрыть небо от края до края. Она неподвижно парила на восходящих потоках воздуха, лениво кувыркаясь в волнах палящего жара, поднимающихся от земли. Потом стала снижаться.
Опускалась она медленно, зигзагами, ни на миг не сводя глаз с потревоженной земли, с рассыпанных перьев, с окровавленной тряпки. Поверхность песка была усеяна буграми и рытвинами, как будто там происходила жестокая битва; глубокие отпечатки ног вели туда и обрывались.
Птица глядела немигающе, свирепо. Когтистые лапы вытянулись вперед, готовые схватить жертву. Во всей ночной пустыне ничто не шевелилось — ни одна мышь, ни одна букашка. На многие мили вокруг не было ничего, совсем ничего.
— Что мы можем сделать? — испуганно ахнула Мирани.
«Мы?»
— Надо же что-то предпринять! Он просил меня присмотреть за ней! Разве не понимаешь, это я виновата! — Она чуть не расплакалась, подавила желание вскочить и закричать. Мысль о Сетисе причиняла мучительную боль.
«Не говори глупостей, Мирани. К происходящему приложили руку множество твоих врагов. Крисса не сразу передала тебе письмо, Аргелин арестовал их. Люди всегда приписывают своим поступкам слишком большое значение». Голос Бога звучал угрюмо. Девушка в ужасе прошептала:
— Неужели ты хочешь принять эту жертву?
Наступило молчание. Потом он произнес: «Это совсем другое дело Люди всегда думают, будто знают, как лучше».
Дым, запах ладана. Амфитеатр полнился нарастающим жаром от тел тысяч зрителей; дневной зной впитался в каменные скамьи, в мощеную сцену. Она стиснула кулаки.