Арина

Проснулась Арина, а мамы нет, где мама? Вместо мамы подходит какая-то немного знакомая старуха. Большая такая, руки большие, и глаза, и рот большой. Юбка — чёрная и длинная. Большой рукой своей старуха хотела погладить Арину, но она не далась, голову отклонила, а сама на коленях к стенке отодвинулась. Я тебя не боюсь, по тому что ты всё же немного знакомая, но чтобы гладить меня по голове — не хочу, ты не мама. А где мама? Чья кровать, на которой

сижу? Комната незнакомая и некрасивая. В углу, наверху, висит икона и смотрит внимательными глазами. Большая старуха повернулась в сторону этого угла и сделала рукой так и эдак — перекрестилась. Арина хотела немедленно заплакать, но ещё не получалось.

— Крепко спала? Небось, устала с дороги, — сказала старуха.

— Почему нет мамы? Куда подевалась эта несносная девчонка? — строгим голосом спросила Арина.

— Ох, те-те… — покачала головой старуха. — Да разве можно так-то про матерь свою говорить!

— Можно, — ответила Арина. — Я ей наподдам как следует. Сейчас буду плакать.

И Арина заплакала. Мама! Мама! Я боюсь. У этой большой старухи совсем незнакомые глаза. Она смотрит, и я смотрю. Я хочу на маму смотреть, и мама пусть смотрит на меня, а не эта чужая старуха.

— Не плачь, Аринушка, — сказала она. — Не бойся, я ведь твоя родная бабушка.

— Моя бабушка? А когда мы с тобой познакомились?

— Вчера вечером познакомились, когда тебя мамка привезла. Ты была сонная, ус

талая с дороги. Даже кушать не захотела. Мы тебя с мамкой раздели да в постельку уложили. Вот ничего и не помнишь. Стало быть, ишшо вечор с тобой познакомились.

— А где мама?

— Уехала мамка. Утрешним автобусом рано уехала.

— Куда уехала?

— Обратно домой. У неё, видишь ли, какие-то дела. Надо отправляться ей за границу, в Венгрию, в Будапешт. А чего она оставила там, в Будапешти-то?

Сказала: Пускай Аринка у тебя поживёт. Мол, закончу дела и приеду за ней. Ладно, пускай отправляется по делам. А мы с тобой, внучка, будем теперь вместе жить. Ты только не плачь. Плакай не плакай, а горюшку этим не поможешь.

Арина ещё немного поплакала, потом перестала. Умница, хорошая девочка, уже не плачу. Больше плакать не буду. Ну, вот и молодчина. У старухи на голове волосы под белый платок спрятаны. Глаза голубые, как то самое небо, на которое Арина недавно смотрела вместе с мамой. Она говорила: «Смотри, дочуля, как твои глаза. Голубые, аж синие». И Арина сказала:

— Бабушка, у тебя глаза голубые. А у меня аж синие. Почему?

— Потому что я твоя родная бабушка. Когда-то глаза мои тоже были синими. Теперь от старости они поголубели. Давно на белом свете живу. Всё смотрю и смотрю на него, вот они и выцвели.

— Ладно, будем теперь вместе жить, — согласилась Арина. — А мама пусть едет в Будапешт. У неё глаза карие, она сама говорила. Почему?

— Потому, что у её отца, твоего дедушки, они тоже были карие.

— Мама потом вернётся и заберёт меня отсюда. А пока будем вместе с тобой жить.

— Ну и славно. Договорились, — сказала бабушка.

И она улыбнулась. Глаза её вместе с лицом сразу стали знакомыми, как голубое небо вверху, которое смотрело на Арину и её маму. Они тогда вместе шли домой из детского

сада, держась за руки. В этом небе лежали белые, как вата, тоже давно знакомые облака. Они лежали животами вниз и сверху смотрели на Арину и её маму.

— Теперь, Ариша, вставай и одевайся. Будем завтракать. Ты, небось, кушать хочешь.

— Мама говорит: «Улыбочку! Быстренько поднимайся, дочуля». А «будем завтракать» не говорит.

— Это почему же? — удивилась бабушка.

— Потому что завтракать надо в садике.

— А что там дают на завтрак?

— Манную кашу на тарелке. Масло сверху плавает.

— Ишь ты, вкусно, небось…

— Я кашу не очень люблю, а Ноздрин Алёшка любит. Я ему кашу и масло в его тарелку ложкой передвигаю, чтобы нянечка не видела. А то заругает.

— Чего же кашу не любить? — удивилась бабушка.

— Потому что всё время манная каша да манная каша! Представляешь, какой кошмар? Я её Алёшке Ноздрину откидываю. А потом над откинутой тарелкой руку поднимаю, — рассказывала Арина.

— Руку-то зачем подымать? — снова удивилась бабушка.

— Тогда нянечка мою тарелку заберёт и принесёт мне самое первое какао.

— А какаву-то любишь?

— И кисель, и компот, и кофе с молоком.

— Ишшо чего любишь покушать?

— Ничего больше не люблю, бабушка. — И Арина вздохнула. — Только ещё борщ. И котлетки. И сок апельсиновый. И пирожные. И мороженое! А больше ничего-ничего не люблю.

— Ну и то слава Богу! — сказала бабушка и засмеялась.

И всё её лицо задвигалось. Лоб и брови бабушкины подпрыгнули вверх, щёки поехали в разные стороны, стали мягкими и затряслись. Рот открылся, и стало видно, что там розово и гладко, как у сливы, — совсем нет зубов. Но и такой — сливовый-беззубовый — рот бабушкин был симпатичным. Наверное, с таким ртом бабушка никогда не кусается. У Бабы-яги, видела Арина в книжке с картинками, торчат во рту огромные зубы. Вот она-то кусается! Но я всегда сумею убежать от этой Бабы-яги! Я быстро бегаю. Она никогда меня не поймает.

— Ну ладно, Аришечка. Быстренько поднимайся.

Бабушка погладила по голове большой рукой.

Арина на этот раз не стала уклоняться, потому что рука была тёплой и уже знакомой — совсем бабушкиной. Она пахла чем-то вкусным.

— Если ты хочешь говорить, как моя мама, тогда говори так: «Улыбочку! Быстренько поднимайся, дочуля!»

— Куды ж мне деваться. Стало быть, начну говорить, как мамка твоя говорила. Быстренько подымайся, дочечка… Я слушаться тебя буду. А ты будешь слушаться меня, ладно?

— Ладно, бабушка.

После того, как бандит Мишаня непонятно как умудрился сломать бабушке её съёмные зубы, старушка обиделась, а обидевшись, _ отошла и купила в ближайшем продовольственном ларьке маленькую бутылку водки, удалилась за ларёк, села на траву, налила полстакана и выпила без закуски. И тут как из-под земли выскочил и пристроился напротив старухи сам Тумбалеле. Старуха без очков плохо разглядела его, заметила только, что он сильно космат и на человека почти не похож — напоминает толстого козла, который расселся на земле, вывалив большое брюхо на свои ляжки и протянув ноги вперёд.