Арина
Шрифт:
Однако рожек никаких на его голове не было заметно, ничем плохим он не вонял, а наоборот — от него пахло каким-то резким одеколоном. Старушка подумала, что у бедолаги нет денег и он выпил вместо водки одеколону. Некоторые мужики в деревнях раньше, когда водку запрещали продавать, так и делали, их называли «одеколонщиками». Она пожалела этого городского одеколонщика и хотела сказать ему: «Хочешь, налью? У меня есть!» — но тот опередил её и молвил первым:
— Правильно. Я выпил «Тройной одеколон». А если водки нальёшь, отнюдь не откажусь.
Старуха вытащила бутылочку из сумки
— Неважно тебе живётся, старушка? — бодрым голосом спрашивал он.
— Неважно, касатик, — согласилась она.
— Будет ещё хуже! — пообещал он.
— Куда же хуже? — подивилась она. — Вон, почти семьдесят лет прожила на свете, а приехала в Город — и первый раз в жизни по зубам схлопотала.
— Это ещё что! Нищенкой станешь, побираться будешь.
— Меня к нищим и отправили. Но я не согласная! Мне цыганка нагадала, что наоборот — я цельный мильён в лотерею выиграю! — смеясь беззубым ртом, пошутила старуха.
— Лежать будешь на земле возле ржавой бочки. Никто воды тебе не подаст, — не унимался и пугал её собутыльник.
— А ты кто такой будешь, коли всё знаешь наперёд?
— Ты что, не узнала меня? — был вопрос.
— Без очков плохо вижу, — был ответ. — Очки мои бандюган раздавил, когда высыпал семечки на землю и стал топтать их ногами, словно бешеный бык. Ужас один! Как мне теперь жить без очков-ти?
— Помирать тебе уж давно пора, — убедительным голосом увещевал её Тумбалеле. — А ты об очках жалеешь!
— Ох, те-те! Рада была бы помереть! — искренне признавалась бабушка. — Да вот, малую внуку жалко. На кого девочку оставлю? Родители её разбежались, горшок об горшок — и кто дальше. Дитя своё на мой догляд бросили. Тяжело-то как! А мне за ней, за внучкой-ти, всё равно доглядать охота. Уж очень хорошая она, моя ласточка! Всех жалеет однажды даже яблоко красное пожалела. Ты, говорит, бабушка, жить хочешь? И яблоко жить хочет. Не ешь его. Так и не стала есть. Я потом из этого яблока потихоньку компот сварила.
— Вот-вот! Таких добрых я как раз очень люблю! Они вкусные! Давно присматриваюсь к ней, когда она бродит одна по городу.
— Подавишься! Бог не выдаст, свинья не съест. Бог всегда помогает малым да невинным.
— Ты что, не знаешь, старая дура? Что твой Бог именно таким и не помогает? Добрым да невинным, как твоя внучка? Не знаешь, что ли? Ха-ха-ха! — рассмеяльно отвалился назад и даже упал спиной на землю бабушкин ужасный собутыльник.
— Врёшь, обманщик коварный! Хочешь сказать, что Господь не помогает детям невинным, а бандюганам разным помогает? — рассердилась вдруг Аринина бабушка, стукнула кулаком по земле и начала ругать ся. — Ах ты, брехло несусветное! Думаешь, бабка деревенская, дура малограмотная — ничего не соображает?
После такой отповеди Тумбалеле мгновенно пропал с глаз, словно провалился в землю, откуда и выскакивал. Бабушка поднялась с травки и направилась к станции метро. Она решила наконец прокатиться в этом самом метро, внутри которого ещё ни разу не побывала. Почему бы ей не проехаться в вагоне до самого конца, а потом не вернуться назад? Ведь поезда обязательно ходят туда и обратно.
Её пропустили без всяких билетов через боковой вход, потому как она была стара, а известно, что всех старых людей в метро катают бесплатно. Старуха пошла вслед за другими, которые столпились в очередь перед эскалатором, уткнулась носом в какую-то большую дядькину спину и вместе со всеми тихонько, враскачку, как полный воз с сеном, двинулась вперёд.
Бедная бабушка! Ни разу не видевшая эскалатора, она упала на спину, как только встала на самодвижущуюся лестницу-чудесницу! К ней бросились люди и кое-как помогли подняться на ноги. Пока лестница не спустилась до самого низа, несчастная бабушка от страха едва удерживалась на ногах и внизу, подхваченная под руки какими-то дяденьками, еле живая сумела сойти с эскалатора. Дяденьки подвели её к широкой скамейке, усадили на неё и ушли. И наконец бабушка осталась сидеть одна, еле разбирая без очков мелькавших мимо неё людей. Они все были как тени, тысячи теней!
Бабушка долго-долго сидела, не сходя с места. Она пожалела, что решилась спуститься в метро. Ругала себя и плакала, вытирая глаза уголком платка. Потом наплакалась и уснула, сидя на скамейке. Проснулась оттого, что кто-то трогал её за плечо. Смутно различила, что перед нею женщина в красной фуражке.
— Гражданка, вам куда ехать? — спросила женщина.
— Миленькая, а ты кто будешь? — в свою очередь спросила бабушка.
— Дежурная по станции, не видите, что ли?
— Не вижу дак. Очки разбились.
— А куда вам ехать?
— Сама не знаю, — растерянно отвечала бабушка. — Хотела проехать до самого конца.
— До конца! Сейчас будет поезд до «Последней станции». Скорей садитесь на него и поезжайте.
Так и получилось, что бабушка приехала за полночь на «Последнюю станцию». Всю дорогу ехала она почти в пустом вагоне, и только два человека — молодой бородатый парень да кудрявая тётенька в широком, как крылья у бабочки, сером плаще — подсели, а потом вышли на остановках из вагона. Вскоре поезд окончательно замер на месте и потушил все свои огни. Дежурный с машинистом зашли в вагон и сказали старушке, что это был последний поезд, дальше не пойдёт. Затем помогли ей выбраться из метро наверх, показали, где выход. И вот бабушка выбралась на улицу, а там уже темным-темно, горят фонари, народу не видать, потому что люди уже разошлись по домам.