Аритмия
Шрифт:
— Ты… — растерянно приосанивается и поправляет очки.
Захлопываю дверь прямо перед его носом.
Жаба мерзкая.
Послабляю удавку на шее. Осматриваюсь.
В кабинете Оксанки стоит непривычная тишина. Разве что стук ее пальцев о клавиатуру с этой самой тишиной резонирует.
— Я закончил, — сообщаю, оставляя бумаги на столе.
— О, Игореш, ты уже? — отрывает сосредоточенный взгляд от экрана монитора.
— Эти копии Дегтяреву передашь.
— Окей.
— Как тут у вас
— Хорошо, — улыбается Оксанка. — Только Дарина от всего отказалась. Кофе, чай, конфеты, задушевная беседа — все мимо, — вздыхает и косится на гостью.
Неудивительно. Стресс очередной испытала.
Девчонка сидит у окна. Теребит пальцами подол простого строгого платья. Бледная и прибитая пялится в одну точку.
— Спасибо, что приглядела за ней, Оксан.
— Было бы за что благодарить. Ты уже уходишь?
— Да. Арсеньева, поднимаемся, — гаркаю, разворачиваясь к двери.
Она послушно встает. Движется за мной призрачной тенью.
В коридоре пусто. Пока идем к выходу, не разговариваем. Уже на улице, спускаюсь по ступенькам и оборачиваюсь. Еще раз внимательно на нее смотрю.
— Ты как? В норме?
— Да, — сипит, а у самой подбородок дрожать начинает.
Во время заседания она держалась молодцом, но сейчас бомбанет, по-любому.
— Что за депрессия? Все прошло как надо, — предпринимаю тухлую попытку приободрить.
Издает что-то нечленораздельное, похожее на «угум» и закусывает нижнюю губу.
— Реветь удумала? — осведомляюсь порицающе.
Отрицательно мотнув головой, шмыгает носом.
— Все закончилось. Выдохни.
Она и выдыхает. Рвано, тяжко, с надрывом. И этот чертов звук под самую кожу пробирается.
— Эй, ты справилась, — хмуро наблюдаю за тем, как она борется с собой.
Зажмуривается. Пытается совладать с накатившими эмоциями, но, видимо, нервная система дает-таки сбой.
Слезы градом льются по щекам, худенькие плечи подергиваются.
Отворачивается, закрывает лицо ладонями, и я вдруг ловлю себя на несвойственной для меня мысли — девчонку искренне жаль… Хлебнула в свои девятнадцать прилично. С дебилом моим связалась. Уже одно это — полный финиш. Про историю с Каримовым вообще молчу. Пока она заново пересказывала события того вечера, думал только о том, как бы не свернуть шею Каримовскому ублюдку, сидящему в инвалидном кресле.
Была бы Арсеньева моей дочерью, тупо закопал бы его в лесу. Но не сразу.
— Ну все, — следуя какому-то странному порыву, грубовато притискиваю девчонку к себе.
Сперва замирает и протестующе напрягается всем телом, но потом, видать, внутри что-то происходит. Заходится тихой истерикой. Рыдает, никак остановиться не может.
Вообще, к бабским слезам я давно уже равнодушен, но тут… отозвалось.
— Ну порыдай, если надо, — коряво поглаживая ее по волосам, разрешаю великодушно. — Скоро у тебя все наладится.
Тупые общие фразы. Терпеть их не могу, но зачем-то говорю.
Первые
— Извините, — Дарина отстраняется и смущенно опускает глаза.
— Поехали, пока в меня херова молния не шарахнула. Я ее до смерти боюсь… — признаюсь зачем-то.
Кивает, и мы быстрыми шагами направляемся к парковке, расположенной слева от здания. Наблюдать за развернувшейся непогодой из машины куда приятнее…
— На ближайшей остановке высадите, пожалуйста, — лепечет, принимая из моих рук салфетки.
Сто лет в бардачке лежали. Пригодились, спасибо Марьяне.
— Давай без этих твоих финтов. Я устал и хочу жрать. Поужинаем где-нибудь в ресторане, расскажешь, о чем хотела поговорить, и я отвезу тебя в общежитие.
— Не пойду в ресторан, — упрямится.
— Тогда в штаб, но ты готовишь и первое и второе, — сразу выдвигаю свои условия.
— Хорошо, — соглашается и даже не спорит.
Штаб — это квартира сына. Там мы с ней регулярно собирались для того, чтобы обсудить грядущие заседания. Как я понял, девчонка чувствует себя безопасно в этой его мрачной конуре. С каким-то особым трепетом относится к логову Яна. Полагаю, причина в бабских заморочках. Воспоминания и прочая сопливая ересь…
— А плов умеешь мутить? — интересуюсь, выезжая с парковки.
— Умею, — отзывается тихо.
— Тогда мне нужен и борщ, и соус, и плов.
Вижу, как дергается уголок ее губ.
Нет, ну а что… С домашней едой ничто не сравнится, а у нее недурно получается. В прошлый раз я приговорил кастрюлю борща за сутки.
Сигналю долбокряку, тупящему на перекрестке. По лобовому вода стеной. Дворники работают на полную мощность, но еле справляются. На улице самый настоящий апокалипсис развернулся. Льет, словно из ведра.
— Как прошла ваша встреча с сыном? — спрашивает робко.
— Я был паинькой. Обещал же тебе, — пожимаю плечом.
— У него… все хорошо? — смотрит на дорогу и, почувствовав мой пристальный взгляд, краснеет.
Впервые сама подняла эту тему со времен нашего скандала…
Дело в том, что в день оглашения судьей решения относительно дальнейшей судьбы Яна, у нас с Дариной состоялся непростой разговор, в ходе которого она узнала всю правду о состоянии моего сына. О том, что он не совсем здоров. О том, что с детства периодически посещает врача и порой нуждается в приеме определенных препаратов.
Приняв услышанное, Дарина выдала то, чего я никак не ожидал. Точнее я полагал, что у нее не хватит храбрости на то, чтобы озвучить нечто подобное. (Вот, кстати, в тот момент невольно и проникся к девчонке уважением, хотя выбесила своими нравоучениями знатно. Вылила на меня экспрессивным монологом свою правду-матку. Растоптала морально, чего давно уже никто делать не смел).