Аритмия
Шрифт:
Электрик Сережа.
Приложить бы его геометрично мордой об асфальт…
— У них с Даринкой-мандаринкой все серьезно, — продолжает словесную пытку Вершинина.
Что за идиотское прозвище? Аж до тошноты. Какая мандаринка? Ей что пять лет?
— Он над ней трясется, как может. Пылинки сдувает. Сюсюкает. Встречает, провожает, чтобы поздно одна не возвращалась.
Провожает…
— Чтобы ее никто не обидел.
Стискиваю челюсти, поигрывая желваками.
Защииитник. Какого дьявола он допустил ее участие в мужской драке? Не в состоянии донести до нее элементарные вещи? Так я сам ей доходчиво поясню в понедельник.
— Вот везет Дашку на выходные в Подмосковье, — слышу фоном ее трескатню. — С родителями знакомить.
Матерь Божья!
— И правильно. Я свою Аленку тоже почти сразу с предками познакомил, — одобрительно кивает Рома.
— А толку? — гадливо усмехаюсь, и он мгновенно тухнет.
— Ян, ты как? Очень все болит? — заботливо шуршит у моего уха Инга, когда подъезжаем к общежитию. — Может, мне стоит остаться с тобой?
Это что-то новенькое.
— Нет, не стоит.
— Тогда я позвоню позже? — мурлычет, поглаживая плечо.
— Не утруждайся.
Обреченно вздыхает.
— Ром, ты отвези его все-таки к врачу. Вдруг там реально что-то с головой.
Не могу сдержать смешок.
Сегодня все такие проницательные…
Вершинина осторожно целует меня в не битую скулу и выходит из тачки.
— Что?
Бесит этот его взгляд.
— На черта тебе сдались шашни с Дашиной подругой? — подозрительно прищуривается.
Шашни!
— А почему, собственно, нет? — откручиваю крышку на бутылке с водой.
— Некрасиво поступаешь по отношению к Арсеньевой, — мямлит себе под нос этот клоун.
Морщусь, соприкоснувшись разбитой губой с пластиком.
— Некрасиво? Грехи других судить вы все усердно рветесь, начните со своих и до чужих не доберетесь, — отвечаю ему цитатой Шекспира.
— Ну я хотя бы раскаиваюсь в содеянном… — хохлится он. — Твое изречение про доверие — это просто звездец, Ян. Даже я подвис.
— Первое, что пришло в голову… — жму плечом.
— Нет, ну ясно, что это был шифр-посыл Матвееву, но по факту, в неудобное положение ты поставил именно Дашу. Я ее красные щеки даже в полутьме разглядел.
— Не надо стесняться, как пел Ваня Дорн, — отзываюсь равнодушно.
Но да, от смущения и злости Дашка вспыхнула как спичка. И от этого меня конкретно вштырило.
— Ты придурок, — вздыхает, останавливаясь на светофоре. — Рожу Сережи в этот момент видел, не?
Какой
Дрянь. И не вытравить же, сколько не пытался.
— Пусть соплежуй знает, что к чему. А лучше пусть представит…
Держу пари, сейчас с пеной у рта требует от нее объяснений. Вот только ни хера она не скажет. Будет молчать… О чем рассказывать? О том, как дрожала, задыхалась и стонала подо мной? Или может о том, что любила, как ненормальная, этой своей слепой, щенячьей любовью.
— Ну, у него очевидное преимущество, — заявляет Беркут вдруг.
— Это какое же? — осведомляюсь насмешливо.
— Все, что было с тобой, теперь в прошлом. Сам подумай, зачем ему что-либо представлять, если он все выходные может раскладывать ее как угодно и где угодно.
В салоне «Лексуса» повисает напряженная пауза, в течение которой я перебираю всевозможные варианты того, что могу сделать с электриком Сережей.
Иногда Птицын такой… дерьмовый друг. Хочется еще разок хорошенько вломить ему для проформы.
— Ты бы оставил уже Арсеньеву в покое… Хватит с нее.
— Ты бы засунул свои советы глубоко-глубоко в черную дыру, — откидываюсь на спинку сиденья и прикрываю глаза.
Голова по ощущениям будто надвое раскалывается. Еще и печень ноет. Привет гриндерсам Каримова.
Он у меня их жрать будет, мразь. Или примет через другое отверстие.
— Что случилось там, на парковке? — замечает мою руку, проверяющую масштабы нанесенного ущерба.
— Одногруппники пытались продемонстрировать яйца и преподать мне урок воспитания.
— Раскрасили тебя знатно…
Криво улыбаюсь, а у самого внутри по новой закипает.
Смеется тот, кто смеется последним.
— Толпой, что ли?
Молчу.
Мать твою, стремно получилось… Не потому что в итоге все равно оказался на земле, а потому что все это произошло на глазах у Арсеньевой и ее вафлежуя. Прекрасный такой расклад. Еще и нашла в себе силы платок протянуть. Если бы не знал, какие черти в ней рядом со мной просыпаются, рискнул бы снова назвать святошей.
— Сколько их было? — не унимается Беркутов.
— Семь или восемь.
Нецензурно выражается и таращится на меня во все глаза.
— Троих я ушатал, еще одному сломал пару ребер и кисть. А дальше пошла слаженная работа команды, не устоял. Не терминатор.
— Н-да, Абрамыч. Умеешь ты друзей заводить, — недовольно цокает языком.
— Сдались они мне. Телок моих обдолбанных по туалетам зажимать? — бросаю ядовито.
— Всю жизнь попрекать теперь будешь? — скрипя зубами, заводится как старые механические часы. — А как мою Лису по лесу гонял, забыл?