Аркадий
Шрифт:
Согласны даже прозябать.
ХХХIV
Аркадий мой талантов не имел:
Ты хочешь верить, то – поверь.
Пусть ямб с хореем различал,3
Но что он знал – поди проверь.
Ведь интеллект уж вещь такая…
Что кое-где он и стена глухая,
Кой-где мой друг – большой болван,
Где собеседник из умнейших,
Но уж язык нам точно дан,
Чтоб не вести речей глупейших.
Он лишнего
И ум успешно он скрывал,
Не горячился даже в споре,
Но в этом я не вижу горя.
XXXV
Наш ум фонарик иль прожектор-
Не помню, это кто сказал-
Но освещает только сектор,
Чтоб ты в потемках не блуждал.
Аркадий будто что-то ждал,
В работу сильно не вникал,
И вёл себя, как все, обычно:
Делами всё же занимался
И, совершая их привычно,
К обеду он уже не рвался-
Часа за три он управлялся.
А чем другим он занимался?
Он чай солидно попивал
И с сослуживцами болтал.
XXXVI
А там обед уж приближался,
А он его не пропускал:
В столовке скверной он толкался
И быстренько обед глотал.
Поскольку наш-то общепит
Ещё доныне шибко не блестит,
И страстбурский пирог нетленный
И ресторацию Талон,
Клиент обычный и бессменный,
Усмешкой поминает он.
Но всё же это он жевал
И язву, верно, наживал.
Затем немного он гулял,
Стопы обратно направлял.
ХХХVII
А там уж до конца сидел.
Он мог, конечно, чем заняться,
Но ничего обычно не хотел.
Пусть ничего он не боялся,
На неприятности не рвался,
С начальством даже не ругался.
Он даже книжек не читал,
По магазинам не бродил,
И сослуживцам он не врал,
И женщинам вообще не льстил:
Не развлекал историями, сказками,
И не играл пред ними глазками,
Хоть молодостью всех смущал,
И этим много обещал.
XXXVIII
Так наш приятель прозябал:
Ничем от всех не отличаясь.
Быть может: ничего не понимал,
Иль незаметным быть стараясь.
Но он к чему-то всё ж стремился,
Втайне над чем-то глупый бился,
А дни текли, словно вода:
И без отметин, без примет-
Пока не сложатся в года,
А оглянешься: ничего уж нет.
Лишь горечь улетевших лет,
Души погибший в жизни цвет.
Быть может: он чего-то ждал
Иль выход силам он искал?
ХХХIХ
Пока же бег свободного романа 4
Мы
Поскольку спать довольно рано,
А нас всегда манила даль.
Манило пошлое далеко,5
Подобно прошлого оброка
Всех поэтических дружин,
Кокеток скучных, слащеватых
Иль выживающих седин,
Иль юношей прыщаво – рифмоватых,
Меня, когда был молодым,
Но всё растаяло, как дым.
Теперь давно я нелюдим.
Мечты? Я неподвержен им.
ХL
Теперь за жизнью я бреду,
Спешить уж никуда и не спешу,
А так: тихохонько иду
И больше для себя пишу.
Мой поэтический кристалл 6
Доныне в общем не блистал:
Я много лишнего писал
И много глупого болтал,
Словами легкими играл,
И повод критики давал.
Пускай ругают все меня,
Не огрызнусь теперь уж я:
Остыла уж моя душа,
И пепел сыплется шурша.
ХLI
Я, как обычно, заболтался:
Писал вступление, писал,
И краткости учился я, старался,
Но всё ж его так не дожал.
Не буду больше отвлекаться:
Теперь мне некуда податься.
Что не писал? Его наряд?
(Описывать так всё подряд).
Насыпать швейникам нам яд?
Да будет. Я тому не рад.
Но он носил костюм обычный,
Заметим, что весьма приличный,
Поскольку вкус имел простой
(А может вкус-то быть иной?).
XLII
Но одевался он слегка небрежно.
Но в меру. Мера есть закон.
Но и за модой не следил прилежно,
Хоть сохранить старался тон:
Чтоб из толпы не выделяться,
Да на глаза не попадаться.
Но был, как все, он сыном века,
Пусть не считался он ни с чем,
Но нет наверно человека,
Что с миром тот порвал совсем.
Он не был ветреной Венерой 7
И обходился малой мерой:
Не убивал день напролет,
В надежде глупой – кто взглянет?
XLIII
Но не хотел, чтобы косые взгляды
Иль едко брошенный смешок,
Высмеивал его наряды,
Ходил кругом пустой слушок.
По пустякам его тревожил,
Пустые чувства, сплетни множил.
Он выяснять, вообще-то, не стремился,
Что думает вульгарный вкус.
Но делал так, пусть и над тем не бился,
Чтоб тот не делал тайно свой укус.
Но нас встречают по одежки,