Аркан
Шрифт:
Губы у Ноа задрожали, ноги подогнулись, и он тяжело осел на пол:
— Как — рукавицы? Он же безобидный, маленький еще.
— А не этот ли безобидный тебе руки-то изгрыз? — кивнул Найд на белеющие в полумгле повязки. — И кур монастырских давил?
— Это Рыжик со страху, — встал Ноа на защиту питомца. — В капкане-то натерпелся.
Вопрос кур монашек проигнорировал. В сене зашуршало — осмелев, звереныш снова принялся за рыбу.
— Жратву-то где для него берешь? — спросил Найд, припоминая, что предусматривал устав обители за воровство с кухни и кладовых.
—
Найд окинул глазами тощую фигуру монашка, на котором одежда висела мешком. Умеренность в еде была в числе монастырских добродетелей, ибо считалось, что Свету будет легче заполнить не отягощенное грешной плотью тело. Потому пайки послушников едва хватало, чтобы поддержать в этих самых телах жизнь. Сам Найд жадно лопал все, что ставилось перед ним на стол, и сейчас, когда до завтрака оставалось еще четыре долгих часа, с радостью поменялся бы местами с раненым лисенком.
— Ты ведь не расскажешь никому? — тревожно прошептал Ноа, ложно истолковав молчание товарища. — Это ведь теперь наша тайна, верно?
Анафаэль медленно кивнул. Честно говоря, самым правильным было бы избавиться от мохнатого нелегала, и как можно скорее. Но предложить такое парнишке, который, недоедая, кормил искалеченного зверька, язык не поворачивался.
— Слышь, мне идти надо, — наконец решился он, — а то в скриптории хватятся. Да и тебя брат Иероним уже небось заждался.
Словно в ответ на его слова, по остаткам крыши над головами заговорщиков прокатилось что-то тяжелое, из дыры внутрь посыпалась труха и опавшие листья. Найд мгновенно подхватился, подскочил к двери и высунул голову в щель. Вокруг не было никого, только разросшиеся кусты черноплодки качали полуголыми ветками, но виной тому мог быть ветер. Он задрал голову. Ветвь старого тополя у стены отломилась и склонялась к хлеву, будто шатер. Свежий слом сахарно блестел, но Найд не мог припомнить, лежала ли ветвь на крыше, когда они с Ноа пришли сюда, или нет.
— Что там? — Ноа испуганно потеребил Анафаэля за плечо.
— Ничего, — успокоил он парнишку. — Просто ветка скребется. От ветра. Я теперь пойду.
— И я пойду, — согласился Ноа. — Только вот Рыжика успокою. Забоялся он от шума.
— Сливовую камедь берете, — донесся до Найда надтреснутый дискант брата Евмения, когда парень бочком проскользнул в красочную, — да в водице ключевой распускаете. А вот пальцы грязные макать туда необязательно, Рольф! — Означенный послушник охнул, когда деревянная ложка на длинной ручке огрела его по руке. — И помешиваем все время, помешиваем, — как ни в чем не бывало, продолжал свои наставления мастер.
Дверь за спиной Найда скрипнула, закрываясь, и все четверо послушников подняли глаза от растворов.
— Простите меня, добрый брат, — пробормотал опоздавший.
Евмений, высушенный и пожелтевший от постоянного общения с ядовитыми веществами монах, даже не обернулся.
— Свет простит. Будешь у меня вместо завтрака камедь процеживать. А теперь бери-ка
Найд вздохнул и занял свое место у чана, в котором медленно распускался коричневый сгусток.
Анафаэль с тоской потыкал деревяшкой бурую жижу. Все ушли в трапезную, оставив его наедине с ковшиком и обвязанной тряпицей посудиной, в которую надлежало переливать терпко пахнущий раствор. Это творческое занятие не могло отвлечь послушника от рези в пустом животе и беспокойства за Ноа. К тому же рука, державшая на весу тяжелый ковш, отмеряя равномерную струйку, быстро начала дрожать — от локтя поднималась по плечу ноющая боль. Найд призадумался: неужели нельзя как-то ускорить дело?
Кажется, брат Евмений говорил что-то о нагревании. Правда, этот способ производства камеди мастер считал более сложным, а потому новиции обучались сначала холодному процессу. Чего тут было сложного, Найд не понимал. Перегонный аппарат он опознал сразу — отбывая трудовую повинность в Горлице, он ознакомился с технологией превращения яблочного сидра в кальвадос. Недолго думая, Найд водрузил чан с раствором над горелкой, а замотанный тряпкой горшок для конечного продукта приткнул под выходной трубкой. Запалив фитиль и открутив пламя на полную мощность, он с удовлетворением оглядел дело рук своих. Теперь оставалось только ждать, пока вся жидкость протечет через фильтр.
Довольно насвистывая, Найд прогулялся по мастерской и заглянул в полуоткрытую дверь, ведущую в скрип-торий. Как он и ожидал, там никого не было. Внезапно его осенила сразу парочка великолепных идей. Подобрав полы подрясника, он просочился в щель и бесшумно скользнул к пульту Пончика. Пончиком называли за глаза пухлого новиция из рисовальщиков. Поговаривали, что он происходит из благородного рода, отец его хорошо платит монастырю, потому и приставили парня к уважаемому труду. Вот только способности у бедняги оказались средние, к тому же водился за Пончиком один сурово наказуемый грех.
Дело в том, что Вальфар (таково было имя парнишки в Свете) любил покушать. То ли врожденная страсть, то ли привычка к десяти переменам блюд заставляла послушника тянуть со стола лишний кусок и припрятывать в укромных местах, что, конечно, устав категорически запрещал. Несколько раз бедолагу ловили на поедании украденного в неурочное время и строго наказывали, разве что не секли, памятуя папашину щедрость. Ничего не помогало. Недавняя помывка полов обнаружила под конторкой Пончика предательские крошки, однако Найд смолчал. Ему претило доносить на людей, оказавшихся с ним в одной лодке.
Но теперь пузо не на шутку подводило, и парень решил посмотреть, не удастся ли ему чем-нибудь поживиться в Вальфаровых закромах. Довольно быстро в ящичке с рисовально-писчими принадлежностями обнаружились сухая горбушка и завернутая в тряпицу печеная картофелина. Не смущаясь, Найд откусил и от того, и от другого. Он знал, что Пончик не расскажет о пропаже. Настроение поднималось по мере того, как новые порции съестного находили путь в желудок. Он скользнул взглядом по Вальфаровой работе.