Аркан
Шрифт:
— Боюсь, в этот раз вы ошиблись, принцесса. Я — не красавец и не король. Я раб и чудовище.
Холод в его голосе ожег принцессу, как лед. Ах, так!
— Ты должен обращаться ко мне «Луноподобная»! Неужели вас ничему не учат в этих провонявших потом казармах? — Теперь лед звучал уже в голосе Аниры. Она отступила на шаг и, несмотря на разницу в росте, смерила Аджакти царственным взглядом сверху вниз. Пусть помнит, с кем разговаривает, ничтожество!
— Прошу прощения, Луноподобная, — склонил голову гладиатор. — В школе нас учат мечами махать, а не с принцессами общаться.
Девушка позволила себе чуть смягчиться:
— Мир стар и жесток. Красавцы в нем становятся чудовищами,
О, теперь она заставила Аджакти смотреть на себя! Он не отрывал немигающего взгляда от ее глаз все время, пока руки разматывали кожаный ремешок. И вот наконец мерцающее в лунном свете серебро упало, освобожденное, на плечи. Стараясь не выдать восхищения, Анира передвинулась за спину гладиатора. Лопатки и половина странного знака, вытравленного в коже раба, теперь скрылись под блестящей снежной лавиной. Принцесса осторожно коснулась ее, гладкой и мягкой на ощупь, и отвела в сторону, перекинув на грудь. Бронзовая кожа пошла мурашками, будто гладиатор мерз в жарко натопленной спальне.
Анира рассматривала изображение на его спине. Приглядевшись, можно было различить, что каждая линия внутри состояла из более сложного, изощренного узора. Заинтригованная, принцесса коснулась загадочных переплетений, и подушечки пальцев кольнуло.
— Какое любопытное клеймо. Кто его поставил?
— Мой хозяин.
— Скавр? — поразилась принцесса.
— Нет. Мой первый господин.
Так-так, значит, Аджакти и правда был рабом до того, как попал в Танцующую школу.
— И кто же он?
— Ювелир.
Он что, издевается? Хорошо же, мы поддержим тон!
— Что ж, это все объясняет. Ювелирам часто приходится резать разнообразные символы на камнях. Правда, я еще никогда не видела, чтобы людей метили, как бриллианты, — Анира замолчала и, выдерживая паузу, позволила пальчикам следовать разветвлению узора в районе ягодиц. Наконец Аджакти не выдержал. Мелкая дрожь его тела вкупе с судорожным дыханием сказали ей, лучше любых слов, что он подошел к грани. Она отняла руку и промурлыкала в белоснежный затылок, вдыхая аромат его волос — запах полыни и дыма:
— Хочешь, чтобы я продолжала?
Короткая пауза, заполненная потрескиванием горящего дерева в камине.
— Да.
— Тогда, — выдохнула принцесса в ухо гладиатора, — тебе придется постараться. Я должна остаться довольна тобой.
Глава 5
Утро многих тревог
Кай проснулся от холода. Он лежал лицом вниз в полной темноте, совершенно голый. Одеяло куда-то исчезло. Что-то было не так — и в нем, и вокруг него. Ложе, на котором он распростерся, раскинув руки, казалось слишком мягким и непривычно широким. Слабое движение воздуха подсказывало, что помещение гораздо больше привычной казарменной комнатушки. Гладиатор слышал ровное сонное дыхание человека, с которым он делил темноту. Этот человек не мог быть Токе.
Мрак набух тяжелым чувственным запахом, особенно сильным в складках простыни, сбившейся во влажный от пота комок у живота. Тот же аромат розового масла и мускуса пропитал подушку, кожу и волосы, которые что-то держало. Аджакти осторожно протянул руку и наткнулся на запутавшиеся в шевелюре тонкие, унизанные кольцами пальцы. Анира! Павильон, бассейн в саду, горячий ключ, жаркие губы принцессы, огонь, бушующий в венах!..
Стараясь не разбудить спящую, Кай выпутал лохмы из ее хватки и встал с постели, ориентируясь на сочащийся сквозь стеклянную стену слабый утренний свет. Нашарил на полу одежду — благо она так и лежала аккуратной стопкой там,
Мозаичную дорожку, ведущую к бассейну с горячей водой, затопил туман. В саду стояла такая тишина, что единственным звуком, который достигал ушей Аджакти, было шлепанье собственных босых ног по плитам. Бросив одежду наземь, он погрузился в обжигающую воду, тут же согнавшую прочь мурашки, нагло высыпавшие на обнаженной коже. Кай погрузился с головой, вынырнул и, отфыркиваясь, принялся яростно соскребать с себя следы прошедшей ночи. Ему казалось, что любая уличная шавка по запаху распознает, чем он занимался в павильоне, не говоря уже о ребятах в казармах, нюх у которых на такое дело был не хуже собачьего.
Наконец он снова опустился на дно бассейна, где струи ключа били особенно сильно, и подставил тело под их напор. Воспоминания о том, что он вытворял в этом самом водоеме еще несколько часов назад, нахлынули непрошено и заставили парня выскочить на поверхность, как пробка. Его своенравная плоть, казалось, готова была повторить ночной подвиг. Аджакти выбрался из воды и торопливо натянул одежду на мокрое тело. Обшарил карманы, но шнурок, которым он подвязывал волосы, не находился. Возвращаться за потерей в павильон Кай не стал. Небо над верхушками деревьев медленно розовело, напоминая об утренней поверке.
В призрачном свете раннего утра сад выглядел иначе, но гладиатор надеялся, что найдет дорогу к неприметной калитке. Он быстро зашагал по усыпанной опавшими листьями дорожке, постепенно высыхая на ходу. Бледнеющие звезды подмигивали ему через просветы в путанице ветвей над головой. Птицы только начинали просыпаться, и их первые робкие трели подчеркивали глубину окружающего безмолвия.
Внутри у Кая было так же тихо. Он чувствовал странную пустоту в груди и знал, что прошедшая ночь изменила его. Он что-то потерял, что-то приобрел и теперь пытался разобраться в себе. Собственное тело казалось ему новым и незнакомым. Впервые Кай открыл, что оно может быть не только источником боли и страданий, но и наслаждения. Впервые его плоти касались не для того, чтобы истязать или ранить, а чтобы доставлять удовольствие. Это заставило его вспомнить о той давно подавленной потребности в любви и нежности, которая всегда была в нем, но которую никто и никогда не пробовал восполнить. И теперь пустота внутри открылась, как потревоженная старая рана, такая глубокая, что ее невозможно исцелить — ничем, кроме настоящей любви.
Но Аджакти знал, что не способен любить и не заслуживает любви. И потому та малая толика нежности, что так нежданно выпала ему, растревожила душу и наполнила ее печалью. Кай не знал, какие планы были на его счет у Аниры, но наделся, что все закончится этой единственной ночью. Он со стыдом вспоминал, как необузданно, порой даже жестоко обладал принцессой, позволив себе потерять контроль. Но еще большее смущение он испытывал при мысли, что, стоило закрыть глаза, перед ним возникало лицо другой девушки — полуребенка, феи с неровно обкромсанной челкой, незабудковым взором и бледной до прозрачности кожей. Призрак существа, которое он сам погубил. Кай гнал от себя этот образ, желая сгореть в янтарном огне глаз Аниры. Но когда он этой ночью склонялся над ними, снова и снова, в пламени их страсти ему мерещилась небесная лазурь.