Аркай
Шрифт:
— До свидания, Аркай, не скучай без меня!
Пёс приподнялся и пролаял звонко: «Тяв-тяв!»
На всю Береговую разнёсся его лай.
После этого и в школу, и домой бегала Люда только через собачник. Даже тропка в снегу образовалась, и наблюдательный Сенюков Вениамин нарёк эту тропку Ивановской. А в сумке Люды всегда лежал лакомый кусочек для Аркая и прочих обитателей собачника. Каюр Андрей Онолов, конечно, замечал, что она подкармливает собак, и всегда по этому поводу немного ворчал. И бабушка с некоторых пор стала недоумевать:
— Больно много еды Людочка в сумку набивает. Дома ест мало, а в школу неподъёмные пакеты тащит. Хорошо ли? Так и
— Не стоит расстраиваться, мама, — успокаивал бабушку папа. — Лыжники не толстеют.
Он-то давно уже эту загадку раскусил. Когда корабль в гавани стоит, поднимется папа на свой командирский мостик, нет-нет да и глянет в бинокль в сторону дома. А бинокли на кораблях сильные. Так что все Людины манёвры были папе хорошо известны.
Онолов Андрей, корабельный радиотелеграфист, на сторожевике почти не служил. Не сложилась у него дружба с океаном. Укачивался он даже на малой волне, и медики списали его на берег. Так тоже бывает, и ничего в этом обидного нет. Пока начальство решало, как быть с ним дальше, Андрей некоторое время слонялся по Береговой, чувствуя себя сконфуженным и бесполезным. Тут как раз оказалась без надзора упряжка: опекавший её парень ушёл в запас. Без каюра собачки бездельничали, некоторые хворали, — в общем, без хозяйского глаза пришла упряжка в расстройство. И Онолов Андрей, стараясь быть подальше от глаз людских, забрался в сторожку на собачнике и принялся наводить там порядок. Для него, коренного камчадала, в этих делах секретов не было. Хозяйственник Метальник Савелий довольно хмыкал: попробуй человека сыскать, который сверх своей основной работы с собачками возился бы, а тут он сам объявился, работяга-парень, знает дело. В скором времени все собачки встали в строй, шлейки да алыки-посторонки были образцово подогнаны, каждая сбруйка кличкой собачьей помечена. Смешила иногда Метальника Савелия дотошная Андреева возня, да он помалкивал.
Онолов Андрей был зачислен вскоре оператором на береговой узел связи, встал на вахту по штатному расписанию — связь с кораблями в океане держать. Времени свободного у него поубавилось, но собачек оставить он уже не смог. Не захотел.
В разгон упряжка уходила частенько, и если Онолов Андрей не на вахте был, то он и гнал собачек, успевших отдохнуть. Так в ушах у него и пели: писк морзянки, голоса радистов, доносившиеся сквозь шум помех из дальних океанских далей, да свист нартовых полозьев, прерывистое собачье дыхание и визг остола на плотном снегу. Пыхтел двигатель в десять собачьих сил.
Приятели иногда заглядывали в сторожку на собачнике, шутили, глядя, как Андрей старательно ушивает собачью упряжь:
— Развёл собачье ателье, будто псам не всё равно, куда шеи совать.
Но упряжка теперь в пути не путалась, стычки между собачками прекратились. Из меховой рвани Андрей смастерил собачью обувку. На тропах наледи попадались, острые сколы ранили собачкам лапы, псы болели, «бюллетенили». Дело оказалось морочливым до крайности. Работать в сапожках собачки не привыкли, норовили их скинуть. Пришлось изобрести специальную шнуровку, чтобы собачьи зубы не могли её распустить, приходилось сапожки не раз перешивать.
С Аркаем было легче. Он удивился обновке, долго рассматривал её и обнюхивал, но избавиться не пытался.
Метальник Савелий только посмеивался в усы, но критики на всю эту мороку не наводил: понимал, что затеи Онолова не пустые.
До Аркая, которого Онолов Андрей терпеливо натаскивал почти два года, вожаком ходил Катай, угольно-чёрный,
Как-то воскресным утром Люда наладилась пробежаться на лыжах и завернула в собачник. Упряжка дружно грызла юколу. [6] Аркай ярким пламечком светился на снегу, поджидая Люду, свесив на бок лобастую голову. Всегда он Люду так встречал: сидел рыжим столбиком, щурил раскосые глаза и перебирал лапами. Ни разу не кинулся навстречу. Даже обидно бывало — гордец какой! Он и сейчас лапами семенил и башку свою то вправо, то влево клонил, будто улыбался, подмигивая чёрным пятнышком над правой бровью. А с места — ни-ни!
6
Юкола — вяленая без соли рыба.
— Здравствуй, пёс, привет, Аркай! — сказала Люда. — Как ты тут без меня поживаешь?
Аркай уши прижал, глаза продолговатые прищурил и отозвался негромко:
— Тяв-тяв!
Настроение у него было отличное. Люда угостила его конфетой и, глядя, как он неторопливо её прожёвывает, сказала с обидой:
— Почему ты, пёс, никогда не бежишь мне навстречу? Я же вижу: хочется, а сидишь как прикованный!
— Эх-хе! — иронически проворчал Онолов Андрей. — Разве это пудель? Это ездовой пёс, понимаешь? Ез-до-вой! Он знает своё место. И не перекармливай, ему работать сейчас. На побережье бежим.
— Прокатимся вместе, — обрадовалась Люда. — Ты давно обещал.
— Так уж и прокатимся, — остудил её Андрей. — Под горку может статься, а на тягунец [7] сами собачками припряжёмся. Самая крепкая собачка в упряжке — человек. На лёгкую прогулку расчёт не держи.
— Не держу, не держу, — заверила его Люда. — Я только дома отпрошусь, чтобы не беспокоились.
Когда она вернулась к сторожке, нарта уже была снаряжена. Собачки расположились вдоль потяга-корды, каюр поправлял им обувку. Солнышко из-за сопки вынырнуло, а с ним и Сенюков Вениамин возник на своих хвалёных лыжах.
7
Тягунец — длинный подъём.
— Привет, — сказал ему Онолов Андрей. — Молодец, что проводить выбрался, дорожка глаже будет.
— Я вас за самый перевал провожу и дальше, — заверил Сенюков Вениамин. — Если командование не возражает.
— Командование не возражает, — сказал каюр. — Однако не погорячился ли ты? Дорожка неблизкая, по сопочкам. Как тебе это?
— Там поглядим, — ответил Сенюков Вениамин. — Погоняй свою карету, а то барбосы уже хвосты друг у дружки грызут.
— Грубишь? Ну, поглядим. На нарте прохлаждаться не рассчитывай. Иванова Людмила, прилепись на передок, хватайся за дужку. Поднялись, милые! Эх-хей! Вперёд!