Аркай
Шрифт:
Каюр сильно подтолкнул нарту, уцепился за дужку и, разгоняясь, взмахнул над головой дребезжащим остолом:
— Подь-подь, кхха-аррр! — И плюхнулся на передок нарты рядом с Людой.
Собачки взяли под уклон свободный аллюр, свистнули полозья, нарта легко ринулась вниз по тропе меж сугробов, вздымая снежную пыль и поскрипывая на поворотах. Люда приникла к дужке, чтобы не вывалиться в снег. Подпевал ветерок в ушах, легко стучали по щекам вылетавшие из-под собачьих лап снежные комочки, и чуть страшновато было поначалу — такой необыкновенной показалась скорость. Да ещё потому, что очень близко
Сенюков Вениамин рванул напрямую и сразу оказался впереди. Лыжи, ускоряя бег, с ветром несли его под уклон, только голубая шапочка да красный свитер мелькали на виражах, которые лихо закладывал лучший в школе лыжник.
Дальше тропа понемногу выровнялась, пошла тундрочкой к склону сопки.
Онолов Андрей соскочил с нарты, побежал рядом, придерживаясь за дужку. Аркай свободно бежал позади — сегодня он был «подвахтенным». Скоро пошёл лёгкий подъём, Катай хрипло пролаял, подал свою команду. Напряглись собачьи спинки.
— Помогай! — крикнул каюр.
Люда соскочила с нарты, кувыркнувшись в снег, догнала упряжку и упёрлась руками в туго увязанный груз. Сразу стало жарко, застучало в голове.
На подъёме их поджидал Сенюков Вениамин: он отдыхал, опершись на палки.
— Недалеко ускакал, однако! — прокричал ему Онолов Андрей и подал команду упряжке: — Стоп, собачки! Привал десять минут! Ты, двенадцатая собачка по кличке Иванова Людмила, тоже отдохни. Язык, однако, не вываливай и воздух не хватай, как камбала на песке, это ещё цветочки. А ты, чемпион Береговой и окрестностей, коль намерен с нами дальше правиться, схорони свои причиндалы и пристраивайся тринадцатым номером.
Такой получился полный расчёт — десять собачек и трое людей. Каюр осмотрел упряжь, поправил, собачью обувку проверил. Сенюков Вениамин лыжи свои знаменитые пристроил у вершинки приваленной снегом берёзы. Нарта двинулась дальше.
Пошёл крутой подъём, собачьи спинки взбугрились, прервалось дыхание. Пролаяли коренники, шлейки врезались в мышцы собак. Каюр припрягся к вожаку, потащил его за шлейку, да Катай и сам старался изо всех сил, даже лаять перестал. Тяжёлая пошла работа. Ребята сзади налегли, толкая нарту, но она ползла на сопку медленно, и до перевала оставалось не меньше, чем прошли.
Казалось, конца не будет этому пути. Стало жарко, по лицу текло ручьём, сердце стучало так, словно собралось наружу выпрыгнуть. И ноги отвердели: ещё немного — и подломятся вовсе, рухнешь на тропу бездыханным.
— Невольничья работка, — прохрипел через силу Сенюков Вениамин. — Рабам в алмазных копях такая и не снилась.
— Насчёт алмазных копей не скажу, — прорычал в ответ Онолов Андрей. — А ты теперь в курсе дела, за что собачек юколой угощают. Учти, это ещё чуток работы,
Тут нарта почти встала: захромал вожак.
— Пропало у Катая настроение, — заметил каюр. — Чудить начинает артист. Так натурально припадает на лапку, прямо ступить не может.
Бормоча какие-то свои заклинания, он обследовал лапы Катая, отвернувшего в сторону морду. Упряжка присела, и было видно, что собачки сочувствуют заболевшему вожаку.
— Ничего мы, однако, не наблюдаем, никаких производственных травм, — сделал вывод Онолов Андрей. — Сапожки на месте. Не проходит номер. Эх-хей, Катай, берегись, станешь прикидываться — схлопочешь остола по закоркам!
Катай встал, вздохнул тяжело и натянул алык.
— Стоп-стоп! Не спешить. Приготовились, собачки! Дружно взяли, вперёд!
Навалились разом, стронули нарту. Узкая тропа ещё круче пошла на сопку. Сияющий на солнышке снег в этом месте не был утрамбован ветрами, в нём вязли соскальзывающие с тропы ноги.
— Опять! Опять самодеятельность! — возмутился вдруг Онолов Андрей и кинулся в голову упряжки. — На полшага нельзя отойти. Куда ты, пройдоха, нас повёл? Какую тебе команду дали?
Катай, как ни в чём не бывало, присел на снег и откровенно зевнул, широко раскрыв пасть. Каюр ухватил вожака за загривок и поволок на другую тропинку. За ним, разгребая рыхлый снег, побрела упряжка.
— Новый фокус! — не мог успокоиться каюр. — Вожак оглох, перестал команды распознавать. Не пройдёт и этот номер, не надейся, Катай. Ты от работы решил увильнуть? Чтобы Аркай в головку стал? Тогда и выздоровеешь враз! Эх-хей, Катай, кончай чудить, не то пощекочу! И без обеда оставлю, как дезорганизатора, имей в виду!
Все это Андрей Онолов говорил на бегу и смеялся при этом, вытирая лицо малахаем. А у Катая на морде было написано полное равнодушие ко всему, что о нём говорили.
С ним всегда было немало хлопот. Имел он, к примеру, привычку ни с того ни с сего налететь на какую-нибудь собачку, сбить её грудью, силу свою показать. И если та решалась постоять за себя, затевал свару, которая переходила в общую потасовку. Собачки после этого «бюллетенили», залечивали раны. Андрей держал задиристого вожака на короткой привязи и освобождал, лишь снаряжая упряжку. Катай, правда, и тут успевал поскандалить.
Аркая он никогда не задирал. Однажды, будучи уверенным в лёгкой победе, он наскочил было на спокойного рыжего пса и получил сдачи. Но сразу не смекнул, что коса нашла на камень. Наскочил ещё раз и попал в жестокую драку. Дружелюбный скромняга Аркай оказался кремешком, развлекательных стычек не признавал. На вид он казался мельче мощного Катая, зато был отнюдь не робок, а уж увёртлив, как обезьяна. Катаю никак не удавалось его подмять, он с хрипом рвался вперёд, стремясь сбить противника наземь и расправиться с ним. Аркай, напружинившись и вздыбив шерсть на загривке, выжидал рывка противника, ракетой взвивался вверх и отлетал в сторону, успевая нанести удар. Он был бойцом хладнокровным и расчётливым. Катай так рассвирепел, что подоспевший Онолов не мог его остудить даже при помощи остола. Драка прекратилась, когда Катай дошёл до полного изнеможения. Две недели он отлёживался в сторожке и в упряжке не ходил.