Арлекин
Шрифт:
Он повел меня дальше по коридору, держа за локоть. Олаф остался на месте, глядя на нас с той же странной полуулыбкой на лице.
— Что такое? — спросила я Эдуарда.
Он наклонился поближе и заговорил быстро и тихо.
— Пока ты лежала без сознания, в палату зашел Олаф. Ты была измазана кровью, почти всю одежду с тебя срезали. Он тебя тронул, Анита. Врачи и охрана его отогнали, а я выслал из палаты, но…
Я споткнулась, потому что попыталась остановиться, а Эдуард вел дальше.
— Тронул — где?
— За живот.
— Не поняла… — начала я,
— Да.
Эдуард остановился перед дверью. Я с трудом проглотила слюну — бьющийся в горле пульс и подступившая тошнота сильно этому мешали — и посмотрела туда, где остался стоять Олаф. Я знала, что на лице у меня написан страх, но ничего не могла сделать. А он прикусил нижнюю губу — жест бессознательный, такой жест, который делают от сильного душевного волнения, когда все равно, как ты выглядишь и кто на тебя смотрит. Потом он зашагал к нам, как киношный черный монстр — из тех, что выглядит как человек и человеком является, но разума человеческого в нем не осталось совсем.
Эдуард открыл дверь и провел меня внутрь. Очевидно, Олафа мы не дожидаемся — меня устраивает.
На пороге я споткнулась — Эдуард поддержал меня, и дверь закрыла от меня приближающегося Олафа. Двигался он так, будто каждая его мышца сама знала свое дело, почти как у оборотня. Его неудержимо тянуло к убийству.
Вид у меня, очевидно, был бледный, потому что Мика подошел обнял меня и шепнул прямо мне в шею:
— Что с тобой? — Он прижал меня к себе. — Ты вся дрожишь.
Я обхватила его руками, прижалась, как только могла. Объятие, когда будто стараешься раствориться в любимом. Иногда оно бывает сексуально, но иногда просто в мире что-то очень неправильно и нужно за что-то ухватиться. Вот я и ухватилась за Мику как за последнюю прочную вещь во всем мире, зарылась в него лицом, вдохнула запах его кожи. Он не стал переспрашивать, что со мной, а только обнял меня крепче в ответ.
И еще руки обняли меня сзади, еще одно тело прижалось ко мне, и мне не надо было открывать глаза, чтобы узнать Натэниела. Даже не нужно было слышать этот слабый запах ванили — мне было знакомо ощущение его тела. Ощущение, как они обнимают меня вдвоем.
И еще кто-то приблизился сбоку. Я повернулась — это была Черри, обнявшая каждого из мужчин за плечи. Я неожиданно заметила, что она теперь уже не выше Натэниела.
— Что случилось? — спросила она, тревожно глядя темными глазами.
Что я могла сказать? Что испугалась Олафа? Что меня корежит от мысли, что он гладил мои раны? Что меня интересует, не касался ли он выпирающей кишки, как мужчина касается груди? Что я хочу это знать и не хочу это знать?
Дверь у нас за спиной открылась, Эдуард кивнул мне и отошел к двери. Что-то тихо сказал, потом вышел, чтобы поговорить с Олафом наедине или чтобы на какое-то время его от меня увести. Но как бы там ни было, спасибо ему. Ну, конечно, я при этом осталась с другим помощником Эдуарда.
Я глянула через плечо Мики и руку Черри на кровать, где лежал мальчик. От боли в его лице появилось больше от того Питера, которого я увидела два
— Не могу объяснить, что не так.
Черри прищурилась.
— Попробую объяснить потом, обещаю.
Она нахмурилась, но шагнула в сторону, будто зная, что я сейчас буду делать. Наверное, действительно знала. То ли я как-то подалась в сторону кровати, то ли телом туда повернулась. Обычные люди это редко замечают, а оборотни — почти всегда.
Я снова обняла Мику, не так сильно, и он меня поцеловал. Нежно и целомудренно. Если бы Питер не смотрел, мы бы, может быть, поцеловались бы крепче, но он смотрел, а Эдуард в коридоре занимался большим и страшным Олафом. Я же осталась не с таким большим, но страшным в совсем другом смысле Питером.
Я обернулась через плечо к Натэниелу — он поцеловал меня в щеку, ладонью взял за другую и прижался лицом к моему лицу. Я повернулась так, чтобы он мог поцеловать меня крепче, но он поцеловал деликатно, по-джентльменски, как никогда раньше. Я отодвинулась, глядя на него озадаченными глазами. Он показал взглядом на кровать, и до меня дошло — и не дошло. Что-то в том, что Питер смотрит, заставило Натэниела вести себя прилично, но что и почему — я не поняла. Это же был поцелуй, а не невесть что.
Но я отпихнула эту мысль в толпу таких же, с которыми еще надо разобраться, а то много их накопилось. В какой-то клетке их надо пока что держать, чтобы не наваливалось сразу все, что я не могу понять.
Приглядевшись к Натэниелу, я заметила, что он оделся почти так же, как и одел меня, только футболка мужская и оружия на нем никакого нет. Выглядел он так, будто мы с ним в клуб собрались. Трудно предъявлять претензии к одежде человека, если на нем такой же наряд, как на тебе. И вообще одежда — мелочь по сравнению с тем, что меня ждало.
Я сделала глубокий вдох и вышла из круга успокаивающих рук. Вышла из круга теплоты навстречу очередной непонятности, которая как раз смотрела на меня карими глазами — островами на бледной коже лица. Питер не бледен от природы, как Эдуард или я, но сейчас побледнел. Потеря крови и боль очень этому способствуют.
Я шла к кровати — сейчас уж лучше лицом к лицу с Питером, чем с Олафом. Это я трусиха, или трус как раз Эдуард? Я точно знала, что ему куда проще прямо сейчас иметь дело с тысячей Олафов, чем с одним своим без пяти минут пасынком.
Лицо у Питера переменилось, когда он увидел, что я иду к нему. Боль у него не прошла, но его глаза тянуло не к моему лицу. И когда я оказалась рядом, у него в организме нашлось достаточно крови, чтобы покраснеть.
40
— Привет, Питер! — сказала я.
Он отвернулся, уставился в потолок. Очевидно, не доверял себе, что удержится и не будет смотреть на мою грудь, и не знал, как я на это отреагирую. Честно говоря, этого я тоже не знала.