Арлекин
Шрифт:
— Мне не предлагали, уже поздно. Я уже носитель.
— Но ты же не оборотень?
— Я не покрываюсь мехом раз в месяц, и вообще такого со мной не было, так что нет.
— Но ты носитель нескольких разных видов. А вся эта суета с уколом основана на идее, что это невозможно.
Я кивнула и пожала плечами:
— Я — медицинское чудо. Что я еще могу сказать?
— Если бы я мог вот так выздоравливать и не быть мохнатым, это было бы здорово.
— Все равно ты не прошел бы анализ крови для некоторых
Он нахмурился:
— Да, наверное. — И снова глянуло на меня то же молодое лицо, отражение прежнего, и оно было испуганным. — Отчего ты не хочешь мне помочь решить?
Я наклонилась поближе:
— Вот это и значит быть взрослым, Питер. Самое противное, что в этом есть. Если ты играешь восемнадцатилетнего, то должен решать сам. Если хочешь выдать свой настоящий возраст, то все будут с тобой обращаться как с ребенком. И решат за тебя.
— Я не ребенок, — помрачнел он.
— Я знаю.
Мрачность сменилась недоумением:
— Что ты имеешь в виду?
— Ты сегодня выстоял. Не впал в панику, не потерял головы. Я видела, как взрослые мужчины теряли голову в куда менее отчаянной ситуации — возле оборотней. Люди их боятся.
— Я боялся. Я их с детства боюсь.
А, черт.
— Когда оборотень напал на твоего отца, — сказала я.
Как же я забыла, дура, что это не первое нападение оборотня в его жизни?
Он слегка кивнул.
Я не знала, что сказать, и ругала про себя Эдуарда за то, что его здесь нет. Сейчас я бы променяла эту беседу с Питером на разговор с Олафом. Олафа всегда можно пристрелить, а против душевной боли Питера никакое оружие не поможет.
— Анита! — сказал он.
Я повернулась к нему, посмотрела в глаза — они были похожи на глаза Натэниела в тот день, когда я его встретила. Глаза, которые старше, чем должны быть. Глаза, видавшие такое, что и люди постарше могут никогда не увидеть.
— Я здесь, Питер, — сказала я, не зная, что еще можно сказать.
Встретилась с ним взглядом и постаралась не показать, насколько мне больно видеть у него такие раненые глаза. Может быть, они уже давно такие, но понадобился роман с Натэниелом, чтобы я поняла, что значат такие глаза у мальчика, которому еще двадцати нет.
— Я думал, что после обучения у Эдуарда не буду бояться, но испугался. Испугался так, как когда был малышом, и мой отец погибал.
Я хотела положить ему руку на плечо, взять его за руку, но не знала, нужно ли это ему. И потому не стала.
— У меня мама разбилась на машине, когда мне было восемь.
Его лицо чуть переменилось, глаза утратили этот невыносимый взгляд.
— Ты там была? Ты видела?
Я покачала головой.
— Нет. Она просто уехала и больше не вернулась.
— Я видел, как погибал мой отец. И потом мне все время это снилось.
— Мне тоже.
— Но
— Какой-то доброжелательный родственник взял меня посмотреть на машину, в которой она погибла. И мне снилось, что я трогаю пятна крови.
Я поняла вдруг, что никогда никому об этом не рассказывала.
— Что такое? — спросил он. — Что с тобой?
Я много чего могла сказать, и даже язвительное: «Я говорю о смерти моей матери, интересно, что со мной может быть?» Но решила я сказать правду, жесткую, как битое стекло, будто выходит она с кровью.
— Только сейчас дошло, что тебе первому об этом сне рассказываю. Никому раньше.
— Даже Мике и Натэниелу?
Очевидно, он знает, что они мои бойфренды.
— Даже им.
— Мама меня после того лечила у психотерапевтов. Я много об этом говорил.
— Молодец Донна.
— А почему твой папа тебя не стал лечить?
Я пожала плечами:
— Наверное, ему в голову не пришло.
— Я думал, что могу посмотреть в лицо своим страхам и не испугаться, но я испугался. — Он снова отвернулся. — Страшно перепугался, — прошептал он едва слышно.
— Я тоже.
Он посмотрел на меня удивленно:
— По тебе не было заметно.
— По тебе тоже.
Он не сразу понял, но потом заулыбался и опустил глаза, польщенный, как делают юноши. Потом это у них проходит, но выглядит очаровательно.
— Ты правда так считаешь?
— Питер, ты меня сегодня спас, когда бросился там в коридоре. Она бы меня убила, как только скрылась бы с ваших глаз.
— Эдуард меня учил, что если противник хочет тебя куда увести и угрожает оружием или вообще вооружен, то он планирует тебя убить. Если ты с ним пойдешь, умирать будешь медленней и мучительней.
Я кивнула:
— Я так и поняла, когда ты повторил там эти слова.
— Ты поняла правильно.
— И я одобрила твои действия. Ты помнишь?
— Правда одобрила? — Он всмотрелся мне в глаза, будто пытаясь что-то прочесть.
— У нас с Эдуардом полно одинаковых правил.
— Он говорил, что ты думаешь, как он.
— Иногда.
— Не всегда? — уточнил Питер.
— Не всегда.
— Не соглашусь на укол, — сказал вдруг Питер.
— Почему? — спросила я.
— Ты думаешь, надо?
— Я этого не говорила, я только хочу знать, почему ты так решил.
— Если я откажусь от укола и стану тигром, то получится, что я это сделал, спасая тебя. Откажусь от укола и не стану тигром — совсем хорошо. Если соглашусь, а тигром стать мне не грозило, я превращусь в то, что там будет в уколе, и стану оборотнем потому, что боялся им стать. А это глупо.
— Но если тебе предстоит стать тигром, укол не даст этому случиться.
— Ты считаешь, что надо соглашаться?
Я вздохнула: