Арлекин
Шрифт:
— Он не хотел тебя ни с кем делить.
— Да.
— Но сейчас снова с тобой встречается.
— Иногда.
Мне не нравилось направление, которое принимал разговор. Эдуарду, очевидно, оно тоже не нравилось, потому что он вмешался:
— Все это, конечно, крайне интересно, лейтенант, но у нас на воле бегает очень мощный вамп. За ней, за вампиршей, не меньше двух убийств, о которых мы знаем: некие Беев Левето и Маргарет Росс. — Я думаю, он назвал фамилии, чтобы для Дольфа они стали реальнее — фамилии часто оказывают такое действие. — Может,
Он был весь — открытая добродушная улыбка и обаяние рубахи-парня. Актер Эдуард — не мне чета, и вот сейчас был момент, когда я очень ему завидовала.
— А как ты сумел не накрыть их обеих в номере отеля? — спросила я. Может, если займемся борьбой с преступностью, Дольф оставит выбранную тему.
Эдуард посмотрел виновато, будто хотел сказать: «А черт его знает». Реакция не его, но эмоция — вполне возможно, потому что неимоверно редки случаи, когда он промахивается по цели. Он подошел и встал в изголовье: во-первых, чтобы мне было его видно из-за массивной фигуры Дольфа, а во-вторых — чтобы Дольф не мог уж слишком пристально следить за моими реакциями.
— Когда мы пришли в номер, там была только одна вампирша. Она была мертва, но мы отрезали ей голову и вынули сердце, как и должны были. Я знаю, что у них мертвый — не всегда значит мертвый.
— Это, значит, была Нивия.
— Откуда ты знаешь ее имя? — спросил Дольф.
Я подумала и ответила:
— От одного информатора.
— Кто это?
Я покачала головой:
— Не спрашивай, и я тебе не совру.
— У тебя есть кто-то, имеющий информацию об убийствах, и ты не представляешь этого информатора для допроса. Допрашиваешь его сама?
— Тут другая ситуация.
— Анита, ты отлично делаешь свою работу, но как полицейский ты не лучше меня или Зебровски.
— Никогда не говорила, что я лучше.
— Но ты оставляешь нас в стороне, держишь от нас секреты.
— Ну, как и ты от меня. Я знаю, что ты теперь меня не на все дела зовешь. Ты мне не доверяешь.
— А ты мне?
— Тебе я доверяю, Дольф, а вот твоей ненависти нет.
— К тебе у меня нет ненависти, Анита.
— Нет, но есть к тем, кого я люблю. Это сильно осложняет жизнь, Дольф.
— Я никого не тронул из твоих бойфрендов.
— Нет, но ты их ненавидишь. Ненавидишь только за то, что они такие. Как расист прежних времен, Дольф. Ненависть тебя слепит.
Он опустил глаза, сделал еще один глубокий вдох.
— Ходил я к нашему полицейскому психиатру. Пытаюсь найти понимание с…
Он посмотрел на Эдуарда, тот ответил невинным взглядом.
— С родственниками, — подсказала я, чтобы ему не пришлось вдаваться в детали.
Он кивнул.
— Я рада, Дольф, на самом деле рада. А то Люсиль совсем…
Я пожала плечами. Хотела было сказать, что Люсиль места себе не находила, переживая из-за него. Она за него боялась — а может, и его боялась? Он в своей ярости разнес в доме пару комнат — как разнес однажды допросную в моем присутствии.
— Она сказала, что ты ей помогла насчет этого… этой женщины.
Я кивнула. Не было бы здесь Эдуарда, я бы сказала: «Невесты твоего сына».
— Рада, что от меня была польза.
— Мне все равно не нравится, что ты встречаешься с монстрами. И не будет нравиться никогда.
— Ничего страшного, пока на работу полиции это не будет влиять.
— Ладно, вернемся к работе полиции. — Он посмотрел на Эдуарда, полез в карман и вытащил блокнот. — Какова причина смерти вампирши в номере отеля?
— Когда погиб ее подвластный зверь, мастер этого не смог пережить. Так иногда бывает: убьешь одного — погибают все.
— Полиция иногда убивает оборотней, которые сторожат логова вампиров, но мастер остается жив.
— У многих мастеров вампиров есть звери, которыми они управляют, но «подвластный» зверь, или «зверь зова» вампира — это некоторый аналог слуги-человека.
— Так называют человека, который помогает вампиру под влиянием воздействия на мозг? — спросил Дольф.
— Я тоже так когда-то думала, но слуга-человек — это больше, чем ты сказал, Дольф. Это человек, связанный с противоестественным, связанный мистическим образом с вампиром. Иногда вампир переживает смерть слуги, но редко когда слуга переживает смерть вампира. Видела я такое, что тело остается жить, но слуга теряет рассудок от смерти мастера. Но у этой тигрицы-оборотня были такие способности к исцелению, каких у нее не должно было быть. Как будто она лучшее взяла в смысле залечивания ран от обоих миров: заживление ран, как у оборотня, и умение гниющих вампиров смеяться над пулями, даже серебряными.
— Я думал, ты только очнулась?
— Это правда.
— Откуда ты узнала, что она гниет?
— Я не знала, но у ее зверя раны заживали как у гниющего вампира, я и решила, что она из них. Но если даже и так, ее подвластный зверь не должен был иметь такую тесную связь с вампирскими возможностями. Это необычно, и очень необычно. Как будто связь между мастером и слугой теснее, чем это нормально.
— Кстати, она стала гнить сразу, как только мы ей голову отрезали, — добавил Эдуард.
— Ола… Отто наверняка был разочарован.
— Был, но они хотя бы не пахнут так, как выглядят. Кстати, почему это? — спросил Эдуард. — Я, естественно, не в обиде, но почему они не пахнут как гниющий труп?
— Не знаю. Может быть, потому что это не настоящее гниение. Как будто они, вампиры, доходят до определенной стадии гниения — и останавливаются. Запах идет от разложения. Раз вампиры на самом деле не гниют, то разложения нет, и нет запаха. — Я пожала плечами: — Честно говоря, это всего лишь теория, достоверно я не знаю. Не думаю, что их вообще больше горстки. Не слишком распространенный тип вампиров, по крайней мере в этой стране.