Армагеддон. 1453
Шрифт:
«Безнадежно». Григорий повернулся к двери. Он не желал наблюдать, как жизнь этого человека внезапно оборвется. Он достаточно такого навидался, совсем близко.
Потом пленник заговорил – и Григорий замер. Он провел полгода прикованным галерным рабом – греби и пытайся не умереть, вот и всё – и выучил язык раба, прикованного рядом.
Мужчина говорил на английском. И его слова вернули Григория в комнату, дали ему крошечную надежду.
«Ну, давайте, мерзавцы. Хотя бы составите мне компанию у адских
Спиртное всегда вызывало у Гранта загадочное превращение. Вот он весело смеется над ситуацией, ее абсурдностью: парень из Стратспея, умирающий в каком-то погребе Бог знает где, от руки пиратов, вот это да, Христос на карусели, по воле турка, чтоб у него печень закипела, из-за знания, которым он уже не владел. А в следующую секунду он разозлился. Нет, не просто разозлился: пришел в ярость до налитых кровью глаз. Это было отцовское наследство. Добродушнейший из пьяниц – а в следующее мгновение уже лупит всех, до кого может дотянуться, и сам не в силах объяснить причину.
Ну, у Джона Гранта были причины. Эти рыбогрёбы собирались его убить. Он не особо боялся смерти и имел мало поводов подольше задержаться в этом мире. Он отказался от всего, что любил, когда выбрал дорогу изгнанника. После этого он так и не нашел ничего стоящего жизни. Но это не значит, что его смерть должна послужить этим отбросам моря. Да еще после того, как он сотворил для них превосходную aqua vitae, лучшую в здешней пустыне приличного аль-кол…
Неблагодарность, вот что. Неблагодарность всегда бесила его. Совсем как в тот раз, когда его выгнали из Сент-Эндрюсского университета, а ведь он взорвал всего лишь маленький сарайчик. И разве он не был на пороге значительного химического открытия? А когда Джон вернулся в свой глен, чтобы поделиться открытиями с семьей, они отвергли его. Ну, им он тоже показал…
Был один тост, который они произносили дома, и Джон Грант, медленно выбираясь из-за стола, проговаривал его. Обычно это желали кому-то другому, но Грант решил пожелать это себе.
– Пусть я загляну на полчасика на небеса, пока дьявол не узнал о моей смерти, – прошептал он.
Станко наконец-то нашел предмет, который искал под одеждой, и сейчас извлек его – самый здоровенный и грязный нож из всех, что доводилось видеть Гранту.
– Что ты говоришь, германец? – спросил он; поросячьи глазки щурились, пытаясь разглядеть стоящего перед ними мужчину.
Грант посмотрел вниз.
– Вот что, – ответил он, на этот раз на хорватском, доставая из пояса закупоренный флакончик. – И в последний проклятый раз повторяю тебе, свиная задница: я шотландец.
Он вытащил пробку, снял с дистиллятора уплотнение, скривившись от выброшенного клуба пара, и опрокинул содержимое флакончика внутрь агрегата.
Григорий уже двигался. Он был однажды в подвале своего дяди, когда тот совершил ошибку – добавил что-то в неверной пропорции. Результат был разрушительным.
Грек слышал стон дистиллятора,
– Ты кто? – спросил он, поднимаясь, обернулся к своим людям: – Кто этот хрен?
Григорий ухватился за край стола. Стол был не слишком велик, но из прочного дуба, и мужчине пришлось напрячься, чтобы уронить его набок. Потом он перепрыгнул через стол и, дернув рыжего алхимика, укрылся вместе с ним за столешницей.
На мгновение все умолкло. Во всяком случае, люди; перегонный куб продолжал пениться и издавать низкие, почти животные стоны.
Затем Станко перегнулся через стол и тупо уставился на мужчин.
– Что вы делаете? – спросил он.
Григорий поднял взгляд. Он не мог придумать ни одного ответа. А потом надобность в ответе исчезла, поскольку комната взорвалась.
Сила взрыва отбросила стол, опрокинув его на двоих мужчин. Люди кричали – кто-то в ужасе, кто-то от внезапной боли, – когда куски металла и стекла врезались в плоть. В подвале было несколько ламп, но уцелела только одна, висящая на крюке под полотком. Она раскачивалась из стороны в сторону; полосы света пронзали едкий дым, почти мгновенно заполнивший комнату. Те, кто не кричал, начали кашлять.
Должно быть, кто-то распахнул единственную дверь, поскольку в подвал ударила струя свежего воздуха, и дым потянуло наружу. Григорий стряхнул с плаща щепки и мусор. Лицо шотландца было совсем рядом.
– И кто, Христа ради, ты такой? – спросил Джон Грант на хорватском.
Григорий не успел ответить, как послышался другой голос:
– Это был мой вопрос.
Станко вновь уставился на них, с той же озадаченностью в слишком близко посаженных глазах. Изменилось только одно, отметил Григорий: из шеи пиратского вожака торчал большой осколок стекла. Похоже, Станко заметил его в тот же миг, что и Григорий. Пират сморщился, пытаясь разглядеть, что за предмет торчит у него под подбородком, потянулся к нему. Когда Станко нащупал зазубренный край осколка, его глаза закатились, и он рухнул, исчез из виду.
В то же мгновение Григорий вскочил, потащив за собой шотландца и на ходу оглядывая комнату. Те, кто не был серьезно ранен или мертв, кашляли от клубящегося дыма и растерянно озирались.
– Пошли, быстрее, – сказал он и потянул мужчину мимо стола и корчащегося от боли пиратского вожака.
– Секунду.
Джон Грант нагнулся и подобрал сумку, которая упала на пол. Потом выпрямился.
– Хорошо. Ладно, куда мы теперь?
Он дружелюбно взирал на хаос, через который они шли. В ушах у него все еще звенело от взрыва, но приступ ярости уже миновал. Какой-то человек куда-то его вел. И из всех возможных языков говорил на английском. Вряд ли демон, ведущий его в ад, станет говорить по-английски, подумал шотландец. А может, этим уважили слова его последнего тоста: дьявол еще не знает, что он мертв, когда ему приходится иметь дело со столькими отъявленными грешниками.