Армагеддон. 1453
Шрифт:
Он опустил руки и, обойдя вокруг стола, положил их Григорию на плечи.
– Парень, ты знаешь, что рассказывают о Константинополе. Даже таблички на улицах там делают из чеканного золота. И потому, я думаю… ты отправишься туда с нами.
Григорий дернулся.
– Я не поеду.
Хватка генуэзца стала жестче.
– Плыви с нами, помоги отвезти туда германца и получи свою награду.
Он улыбнулся, опустил голову, чтобы смотреть прямо в глаза Григорию:
– Я не пытаюсь завербовать тебя. Тебе не придется подписывать договор, я буду поить и кормить тебя не из
Его глаза стали влажными.
– Так что скажешь, парень? Неужели мы настолько плохая компания?
Какая-то часть Григория все еще кипела – от разочарования, от осознания собственной глупости. От жестокого желания сдержать клятву и никогда больше не видеть город, который отнял у него все. Но он уже давно был воином и узнавал битву, которую нельзя выиграть. Ему придется выбрать другую местность. Кроме того, при всех ссорах и размолвках эти наемники были для него ближе всего к семье, а Джустиниани – к отцу.
– Я… поеду с вами.
Все трое встретили эти слова радостными возгласами. Джустиниани обнял Григория за плечи и прижал к своей огромной груди. Энцо достал вино, и четверо мужчин, провозгласив: «Проклятие турку!», выпили.
Два кувшина вина спустя Амир наклонился и вновь наполнил их кубки.
– Что за человек этот германец? – спросил он.
– В первые три дня из него вышло столько спиртного, что хватило бы на три отряда швейцарцев, – ответил Григорий. – Потом он дрожал, потел, но пил вино, только если не было воды, и то умеренно.
Его слушатели дружно вздрогнули.
– И он много говорил.
– О чем? – поинтересовался Энцо.
– О доме. О своем изгнании. О странствиях и службе при разных дворах. Он еще и солдат, но, похоже, главные его умения связаны не с оружием, а с механикой войны, особенно осад. С минами и контрминами.
– И с греческим огнем, Зоран? – Командир поставил кубок на стол и потянулся. – Это правда, что он знает утерянный секрет?
– Вам придется спросить его. По его словам, он знает, из чего делается греческий огонь, но не уверен в правильных пропорциях. – Григорий поставил свой кубок. – Кстати, Командир, я вспомнил. Вы не сможете отплыть с ближайшим приливом.
– Почему это? – вскинулся Джустиниани. – Мы уже задержались на…
– Я знаю. Но этот… германец сказал мне, что ему нужна сосновая смола, и в приличном количестве. Похоже, на этом острове как раз много подходящих деревьев. Так что ему нужно будет собрать смолу.
– Ага. Значит, наша задержка оказалась небесплодной.
Генуэзец махнул рукой, и Амир встал, чтобы откопать на столе какой-то документ.
– На этом острове мало стоящих вещей, но мы собрали все ценное – несколько девиц для компании, приличного местного сладкого вина и… – Он прищурился на список, который протянул ему Амир. – И двенадцать бочонков алеппской смолы. Этого хватит?
– Вам придется спросить его. Послать за ним?
Джустиниани покачал головой.
– Для
Послов? На мгновение Григорий застыл, подумав, не знает ли он их. Потом вспомнил, что он будет укрыт дважды, именем и тканью на лице. И трижды – компанией старых друзей-наемников.
Когда мужчины вышли на улицу, Григорий, как и остальные, прищурился от зимнего солнца, свет которого казался в два раза резче после дней, проведенных в тумане. Он бессознательно отметил положение солнца на небе и взглянул на север, чуть к востоку. Если удача и ветер будут благоприятствовать, там, в трех днях пути, лежит их цель.
Григорий прошептал слово. «Константинополь». Его встревожило, что сейчас это место вызывает в нем не только всепоглощающую ненависть, как прежде, и решил как следует утопить это новое чувство в вине.
Глава 8
Яйя
Мукур, Центральная Анатолия, Турция
Январь 1453 года
Утих последний вздох, и начался плач.
Это его дочь, Абаль, испустила дух. Ее назвали именем дикой розы, которая по весне оплетала южную стену их дома. Сейчас, глубокой зимой, она иссохла, как прошлогодние побеги.
Это его жена, Фарат, зарыдала. Ее назвали именем сладкой воды, первых потоков растаявшего льда, которые затопляли высохшие канавы, наполняя сердца надеждой, а со временем поля – золотистой пшеницей. Но с тех пор прошло немало месяцев, и вода, что капала из ее глаз, была горькой.
Ахмед стоял в дверях, не помня, как оказался там. Он толкнул дверь наружу, остановился на пороге, обернулся. Его жена упала на тело дочери, пронзительными рыданиями отвергая то, чего они со страхом ждали уже несколько недель. Братья умершей девочки, Мустак и Мунир, смотрели на мать, друг на друга, беспомощные, не в силах плакать. Ахмед знал: ему следует пойти к ним, утешить, плакать, скорбеть. Но у него тоже не было ни слез, ни слов; он никогда не видел особого толку ни в том ни в другом. И потому нагнулся под притолокой и вышел наружу, на слабое зимнее солнце.
Силуэты на свету. Он поднял руку и увидел селян, родню. Они спрашивали его, словами и взглядами, но Ахмед был не в силах ответить, не в силах двинуться – просто стоял там, и женщинам пришлось протискиваться мимо, ибо он был велик, выше дверного проема, и почти такой же широкий. Мужчины остались на улице, встали полукругом. Там было место и для него.
Ахмед протолкался наружу, стряхивая руки, которые пытались задержать его.
Было тепло, необычно тепло. Такое случалось, один январь в десять лет. Ветер сменился и дул теперь с юга, из пустынь, а не с севера, с холодных снежных вершин. И пока ветер дул, он пожирал снег и начинал согревать промерзшую землю.