Аромагия
Шрифт:
Древние считали, что в рационе человека должны присутствовать все вкусы: горький, сладкий, кислый, острый и соленый. Хм, пожалуй, стоит попробовать это компенсировать. Лекарственные горечи кофе, полыни и аира. Сладкая нега ванили и какао, кокоса и апельсина. Бодрящая кислинка лимона, петитгрейна и грейпфрута. Острая приправа черного перца и корицы. Солоноватая прохлада эвкалипта, розмарина и лаванды…
От одного перечня у меня слегка полегчало на душе, но даже аромагия была не в силах излечить меня от боли. Казалось, что между мной и Ингольвом
Мысли мои крутились вокруг одного, как заевшая граммофонная пластинка. А за окном выла вьюга, отчаянно и безнадежно.
«И все же хорошо, что Валериана сейчас тут нет, — подумалось мне вдруг. — Он слишком чувствителен!»
Боюсь, еще немного, и я бы вновь принялась рыдать — от обиды, горечи, неоправдавшихся надежд. К счастью, такой возможности мне не дали. Входная дверь распахнулась и кто-то меня окликнул.
— Госпожа Мирра, вы тут? Можно войти? Мне очень, очень нужна ваша помощь! Вы должны мне помочь! — экспрессивно сообщил высоковатый мужской голос.
— Конечно, проходите! — отозвалась я, крепко зажмурившись, чтобы остановить слезы.
При виде кислой физиономии посетителя первым побуждением моим было со стоном уткнуться лицом в ладони. Нельзя сказать, что господин Викар — человек неприятный или недобрый, он просто всецело погружен в свой мир (как, впрочем, и большинство писателей). Творения господина Викара — романтические истории любви — пользовались немалым спросом, что не мешало автору переживать регулярные творческие кризисы. А на что только не пойдут авторы, желая вернуть ускользнувшее вдохновение!
Вот и господин Викар перепробовал многое: он писал только на рассвете, под нежные переливы вальса (представляю, как счастливы были соседи!), определенными чернилами и на особой бумаге… Однако и это не помогало!
Он перестал нормально питаться и спать по ночам, начал завидовать более успешным собратьям… С полгода назад измученный писатель попал ко мне. Сам господин Викар признался, смущаясь и краснея, что предпочел бы мужскую слабость слабости творческой. Но его, увы, никто не спрашивал.
Пока наша совместная битва за вдохновение шла с переменным успехом. Писатели — существа нежные, словно капризные орхидеи. Обласканные, ухоженные и взлелеянные, они поражают взгляд многообразием красок и изяществом, но стоит легкому ветерку задеть лепестки, как они вянут и опадают.
Сегодня же господин Викар напоминал растение, которое ретивый садовод поливал слишком часто и обильно: одутловатое лицо, набрякшие веки, вся фигура какая-то набухшая и бесформенная. И запах — так пахнет подгнившая мякоть кактусов.
— Я опять потерял покой! — признался писатель со слезами в голосе.
— Что же, попробуем его отыскать, — вздохнула я.
Пригласив гостя присаживаться, заварила успокоительный сбор, краем уха прислушиваясь к горьким жалобам. Хм, мне бы его
Господин Викар что-то бубнил о героях, которые не желают вести себя в соответствии с его задумкой, а я, сочувственно кивая, подливала ему чая. Эффективнее всего для вдохновения оказались растения, снимающие нервное напряжение: валериана, нард, ваниль, фенхель, анис. Надо думать, тонкая душевная организация творческих личностей страдает от тревоги и предчувствия неудачи, а потому бороться следует именно с ними.
— Госпожа Мирра! — вклинился в мои размышления голос господина Викара, дрожащий от возбуждения и восторга. — Что — это?!
— Где? — не поняла я, осторожно отпивая мятно-фенхелевый чай, чтобы смыть с языка мерзкий вкус валерианы и пустырника.
— Это! — господин Викар обвел широким жестом комнату. — Я чувствую, как во мне прямо-таки бурлит вдохновение! О, я чувствую! И, госпожа Мирра, — он ухватил меня за плечо, отчего я едва не подавилась своим напитком, и заговорил горячо: — Теперь я знаю, как сделать, чтобы Реодоро влюбился в Маргариту!
Пахло от него в этот момент эвкалиптом, мятой и черным перцем — полной концентрацией.
— Очень за вас рада, — я аккуратно высвободилась из захвата. Потом догадалась: — Видимо, вы имеете в виду масло базилика!
— Базилика, — проговорил он мечтательно, как другие произносят имя возлюбленной. — О, прекрасное масло!
— Согласна, — кивнула я, наблюдая, как он чуть не вприпрыжку скакал по «Уртехюс». От слоновьей дозы успокоительного меня начало клонить в сон, зато сердце будто заледенело и больше не мешало мне изображать спокойствие и приветливость.
— Придумал! — писатель резко остановился и обратил ко мне горящий вдохновением взор: — Я назову главного героя не Реодоро, а Василием, в честь этого чудесного растения!
— Замечательно, — заметила я, допивая свой чай. — Сейчас я напишу вам дозировки и способы применения.
— Госпожа Мирра, спасибо вам, спасибо огромное! Вы меня спасли! — экспрессивный писатель тряс мою руку и подпрыгивал от восторга. Ему явно недоставало бубна для хельских шаманских плясок, чтобы призывать духа вдохновения. Впрочем, господину Викару высказывать эту мысль я поостереглась…
Осчастливленный писатель отбыл, а следом стали один за другим появляться посетители. Они, конечно же, высказывали негодование из-за статьи Знатока, бурно возмущались, что редактор позволил публиковать такую чушь, за которую ему потом пришлось извиняться, и, разумеется, втихомолку рассматривали меня.
Надо думать, гости остались разочарованы моим спокойствием. Признаюсь, в тот момент меня меньше всего волновали нападки Знатока…
Как-то незаметно наступил вечер. Снежная белизна осветлила ночь, разбавила ее, словно чай молоком, так что вместо густых сине-фиолетовых сумерек на Ингойю будто опустился легкий шелк, переливающийся всеми оттенками от кипенно белого до глубокого индиго.