Ассасин
Шрифт:
Он кричал и махал руками. Мартин смотрел на него, и его голубые глаза будто превратились в два провала черного льда. Откуда Ашеру было знать, что всякий, кто замечал на себе этот холодный каменный взор, вскоре был мертв. И Ашер даже не успел ахнуть, когда сильные руки Мартина вдруг с молниеносной быстротой сомкнулись у него на горле, голова еврея запрокинулась, он ощутил, как стальные пальцы сдавили ему глотку.
– Так я гой? Варвар, не достойный породниться с вами? О, вы всегда так думали, даже когда обманывали меня, обещая Руфь!..
Ашер
Мартин даже в своей оглушающей ненависти понял, что этот «старина Ашер» не так уж слаб. Как он отбивался, как умело давал подсечки! Он упорно вырывался и даже оттащил Мартина к своему столу, но тут более сильный и ловкий рыцарь все же повалил его. Прямо на столешницу, на свитки Торы и мешочки с золотом. Голова Ашера свешивалась, он был придавлен сверху, все еще отбивался, но сопротивление его постепенно ослабевало. Навалившись на него и не разжав хватку, Мартин сверху вниз хладнокровно смотрел, как багровеет и темнеет лицо даяна, как вываливается язык, как полные ненависти черные глаза наполняются паническим ужасом, а руки уже не упираются в плечи Мартина, слабеют, он не повторяет попыток расцарапать лицо.
И все же Ашер еще не был побежден. Его упавшая рука стала судорожно шарить в стороне, пока не нащупала небольшой бронзовый молоток. Но не для того, чтобы применить его против врага, – столь опытного воина старому еврею было не победить… И Ашер из последних сил сделал замах и ударил молотом по медному диску, стоявшему на столе.
Гулкий протяжный звук, раздавшийся так неожиданно, сначала ошеломил Мартина, он ослабил хватку на горле Ашера, и тот смог вздохнуть. Но уже не вырывался, силы его были на исходе.
Мартин лишь краем сознания понял, что звук удара могут услышать в доме, – Ашер часто призывал кого-то к себе в дальний покой. Но пока сюда придут…
Мартин ощерился, крепче стиснув горло Ашера. Это за все – за обман, за то, что его всегда считали тут недочеловеком, послушным рабом, недостойным войти в их семью. Чужаком.
И все же в какой-то миг Мартин уловил рядом чье-то присутствие. Он не успел даже оглянуться, когда в затылке стрельнула резкая боль. Потом наступила тьма.
Была уже глухая ночь, когда Иосиф поднялся к родителю. Ашер бен Соломон все еще не ложился, но при появлении юноши сурово поглядел на него: приход сына был явным ослушанием. Ведь после того, как причитающая Хава обработала ссадины на горле мужа и напоила его теплым молоком с медом, глава дома сипло, но властно приказал домочадцам разойтись и не покидать покоев.
Теперь же Ашер смотрел на появившегося в дверях сына со смешанным чувством удивления и гнева. Юноша нерешительно потоптался у входа, а затем негромко, но твердо произнес:
– Нам надо поговорить, отец.
Сев напротив Ашера, он посмотрел на него с состраданием. Губы юноши задрожали, когда он увидел гнев в глазах родителя.
– Куда вы велели Сабиру увезти бесчувственного Мартина? Я видел, что мой друг жив, но Сабир связал его по рукам и ногам, перекинул через седло и куда-то вывез из дома под покровом ночи.
– Тебя все еще волнует судьба этого негодяя?
– Он – мой друг.
– Друг? Ты называешь другом того, кто покушался на мою жизнь?
– Мы были с ним дружны с детства.
– Забудь об этом. Мартин никому из нас не друг. Он прирожденный убийца. Я долго направлял его умение в нужное нам русло, но всегда знал, что он из волчьей породы. А волк, даже прирученный, остается хищником. И вот он напал на меня. На меня – твоего отца!
Ашер повысил голос, но закашлялся и приложил руку к забинтованному горлу. Иосиф опустил голову. В покое горел светильник, и в его свете Ашер видел, как тени пробегали по лицу сына, как менялось его выражение: боль и сострадание, потом сменившиеся упрямством. Сын напрягся и в следующее мгновение произнес:
– Отец, ничего бы этого не случилось, если бы вы выполнили свое обещание. Мартин надеялся на брак с нашей Руфью, «ибо крепка, как смерть, любовь, люта, как преисподняя», – процитировал он из «Песни песней».
– Замолчи! Ты не знаешь, о чем говоришь!
Но вы обещали Мартину руку Руфи, отец. Я предупреждал вас, что Мартин будет опасен, когда поймет, что его обманули.
Ашер массировал горло, при этом не сводя взора с сына. Ему не нравилось, что мальчик не понимает своего отца.
– Бог Авраама! – было первое его восклицание. – Всевышний, проясни разум моего наследника! Ибо о чем мы говорим, Иосиф? Как я мог отдать Руфь, мою красу Сиона, этому убийце, руки которого по локоть в крови?
– Но ведь все, что делал Мартин, он делал по вашему приказу, отец. Значит, и ваши руки в крови.
Ашер резко подался вперед и ударил сына по лицу.
– Все, что я делал, делалось во благо народа Израилева!
Повисло долгое молчание. Ашер видел, как по щекам Иосифа потекли слезы. Но он заслужил наказание. Как и Ашер его заслужил, позволив своему мальчику настолько сблизиться с этим приемышем, и теперь Иосиф волнуется за этого страшного и опасного гоя. Поэтому Ашер, преодолевая боль в горле, стал ему объяснять:
– Ты знал, что Руфь давно обещана Гамлиэлю из Фессалоник. Так было условлено, я не мог нарушить слова, но и не желал неволить дочь, когда она упиралась, уверяя, что ей по сердцу Мартин. Но отдать ее за Мартина, этого человека без совести и веры, без рода и племени… Нет, это было бы последнее, на что я пошел бы. И все же я вынужден был пообещать ему руку Руфи.
Если она сама это захочет. О, это моя вина, что ты, моя Хава и все вы… Вы так привязались к этому чужеродному для нас красавчику! Однако он служил нам, а я всегда знал, что, если держишь волка на поводке, нельзя слишком туго затягивать удавку. Поэтому и пообещал ему Руфь.