Ассистенты

Уильямс Робин Линн

— Я Рейчел и тоже ассистент. Я достаточно долго не работала и благодарна за то, что меня приняли! — Черт возьми, она начинает плакать! — Мне нравится моя работа, — говорит она, вытирая слезы. — Я здесь, потому что хочу выполнять ее как можно лучше!

Боже мой, я и не представляла, что у этой девушки такие проблемы с головой!

РЕЙЧЕЛ

У Микаэлы ненатуральные груди. Нет, я не пялюсь а нее постоянно, но сегодня она надела обтягивающую футболку, которая особенно подчеркивает ее бюст. Грудь не должна быть твердой и идеально круглой, как бейсбольный

мяч. Честно говоря, сама я практически плоская, но достаточно видела и слышала, чтобы понять — она должна быть мягкой. А груди Микаэлы можно сравнить с искусственными фруктами. Мне ужасно хочется спросить ее об этом, но я никак не могу решиться. Некоторые вещи являются очень личными. Лучше я задам Микаэле другой вопрос.

— Сколько тебе лет?

— Невежливо спрашивать девушку о возрасте, — морщится она.

— А я не обижаюсь, когда меня спрашивают. И сразу говорю, что мне двадцать. Какой смысл притворяться кем-то, если ты им не являешься?

— И сколько, по-твоему, мне можно дать?

— Тридцать два.

Она задерживает дыхание.

— Но я не такая старая. Я действительно так выгляжу?

Понимаю, что задела ее, и вспоминаю ее же наставление: «Если сомневаешься, твое спасение — ложь, ложь и только ложь!»

— Я шучу. Ты выглядишь не старше двадцати девяти.

Но это ей тоже не понравилось.

Мы с Микаэлой сидим во внутреннем дворике. Она курит, а я пью витаминную воду «Пауэр С», потому что мне не хватает витамина С. Мы ждем, когда Виктория закончит с доктором Шазу. Он не настоящий врач, а целитель из Индии, работающий со знаменитостями. С Викторией он занимается раз в неделю: монотонно произносит какие-то тексты и лечит чем-то вроде ароматерапии — когда он уходит, неприятным запахом пропитан весь этаж. Смотрю на яркий тлеющий кончик сигареты Микаэлы. Ей не стоит курить, это очень неженственно. Она выдыхает дым через нос, и я думаю, не сжигала ли она когда-нибудь волоски в носу.

— Тебе не кажется странным поведение Виктории? — спрашивает она.

Удивленно моргаю:

— Я ничего не замечала.

— Об этом я и говорю. Предполагается, что она умирает, а я не вижу никаких лекарств, кроме обычных викодина, валиума и ксанакса. Их она глотает, как «тик-так».

— Может, помочь уже нельзя и они стараются смягчить процесс.

— И что это тогда?

— Что «это»?

— Что ее убивает.

— Тихо! Она уволит нас, если услышит. Ты ведь помнишь, что она сказала.

Микаэла пожимает плечами, но понижает голос: — Не знаю, мне все это не нравится. Вся желтая пресса страны безрезультатно пытается выяснить, что происходит.

— В «Уикли уорлд ньюс» считают, что Викторию похитили инопланетяне, а вместо нее посадили двойника, который не протянет в земной атмосфере больше нескольких месяцев, — напоминаю я Микаэле.

Она смотрит на меня, как будто я ненормальная.

— Сомневаюсь, что эта газета заслуживает доверия больше, чем все остальные.

— В Шугарленде у меня был учитель испанского, который утверждал, что его похищали инопланетяне, — рассказываю я. Это правда. Его звали сеньор Малдонадо. Он говорил, что им нравилось толкать и колоть его разными предметами, и, за редким исключением, это было muy mal [27] .

27

очень

плохо (цеп.,.

— Да, все это полная чушь. Она сидит у Ларри Кинга, предается воспоминаниям о крутой карьере и строит планы, ведь сериал получает такой неожиданный и великолепный поворот сюжета. Но стоит ему задать вопрос о болезни, она уклоняется от ответа и уходит.

— А мне передача очень понравилась. И Виктория держалась ровно. Тебе не кажется, что в последнее время она обрела внутреннее спокойствие? Это видно по ее лицу.

— Не говори глупости. Это же ботокс! — возмущается Микаэла.

— Микаэла!

Мы обе вскакиваем и оборачиваемся. Из дома выходит Виктория.

— Расплатись с Шазу, пожалуйста. Он ждет в холле, — говорит она.

— Конечно! — вскакиваю я.

— Нет, Рошель, не ты. Я хочу, чтобы это сделала Микаэла.

Ой-ой-ой! Что это значит? Я начинаю нервничать, и мои ладони покрываются потом.

— Сейчас вернусь, — кивает Микаэла и уходит в дом.

Смотрю на хозяйку:

— Вам что-нибудь нужно, мадам?

— Нет, нам нужно поговорить. Пойдем, — приказывает она.

Я иду за ней в дом. Желудок сводит, и мне срочно нужно в туалет, но я стараюсь ровно дышать и надеюсь, что все пройдет. Меня уволят, я знаю! Плетусь за Викторией до ее комнаты.

— Садись, — говорит она, показывая на большое мягкое кресло в углу.

Комната в дыму от горящих ароматических свечей. Мне хочется разогнать его рукой, но я сдерживаюсь. Сажусь и уговариваю себя не плакать, когда она меня уволит. Виктория садится в такое же кресло и смотрит на меня, отчего я нервничаю еще сильнее, если это вообще возможно. Я стараюсь, как этого требуют правила, не смотреть на нее, но не знаю, на чем еще можно остановить взгляд. Глаза шарят по комнате, как будто я сумасшедшая, а голова начинает кружиться.

— Болезнь заставила меня многое переосмыслить, — начинает Виктория.

Ну вот оно! А я так старалась! Заказывала все, что она просила. Ведь только сегодня утром принесли блинницу «Пэнкейк уизард» и брошюру Карлтана «Больше никаких процентных выплат до февраля 2007 года!».

— Я слишком долго вела невоздержанную жизнь, но правда в том, что в душе Виктория Раш — обычная девчонка. — Она говорит так мягко и тихо, что я боюсь задремать. — Я выросла во Флориде, в Холи-Понд — это маленький провинциальный городок, в котором нет ни модных магазинов, ни ресторанов. Моя семья жила в трейлере. Самым радостным событием на неделе был поход с отцом в закусочную «Дэйри куин» в пятницу вечером. — Она умолкает, а я чувствую, что мой живот сейчас лопнет. Если впереди вся история ее жизни, мне конец. И этому креслу тоже! — Я потратила так много денег на всякие пустяки. К примеру, вот эта комната. Ты знаешь, сколько я заплатила дизайнеру интерьеров только за одну эту комнату?

— Нет, мадам.

— Мне стыдно тебе признаться. Прежняя Виктория хвасталась бы этим, но Виктория настоящая стала совсем другой, — произносит она.

У меня урчит в животе. Газы бурлят и распирают меня. Надеюсь, она ничего не слышит.

— Видишь этого ужасного жирафа? — спрашивает она.

Конечно, вижу. Он керамический, достигает трех футов в высоту, и на шее у бедняжки напряжена мышца, как у настоящего жирафа в зоопарке Санта-Бар-бары. Я о нем читала.

— Я заплатила за него десять тысяч долларов.