Ася

Иголкина Леля

— Веди к столу, — внезапно отхожу, освобождая путь и предоставляя ей дорогу. — Мальчика возьму! — рукой показываю, что не намерен отступать.

— Я испортила твой компьютер.

О! А вот и долгожданные признания подвалили! Видимо, надавишь и незамедлительно получишь нужный результат.

— Как это случилось? — придерживая мальчугана под головой и попой, отрываю от пеленки, на которой он изрядно попотел, пока бежал ногами стометровку.

— Я смотрела новости…

Сейчас животик надорву! Ну-ну!

— …

он погас, мигнув голубым экраном. А потом я выключила его.

— Какое сообщение выдала система? — кивком указываю ей, что надо бы пройти вперед. — Давай, я за тобой.

— Сообщение? — с испуганным выражением лица оглядывается на шествующих позади себя.

— Что было написано, когда бук совершил смертельный номер? Синий экран — это экран смерти. Как последний вздох! Железо набрало побольше воздуха, затем глотнуло, по-видимому, поперхнулось и отбыло туда, откуда уже не возвращаются.

Она, похоже, тоже еле дышит. Да уж! Детский дом не привил этой представительнице прекрасного пола тягу к информационной грамотности.

— Мне очень жаль, — скулит и перекидывает косу к себе на грудь.

Богатые! Богатые густые волосы. А волны, которые я наблюдаю после того, как она несколько минут расчесывает их перед зеркалом, наивно полагая, что ее никто не видит, заслуживают или платы, или продолжительных аплодисментов. Я бы намотал их на свой кулак и жестко натянул, насадив на член хозяйку.

— Отработаешь, — спокойно говорю, заявляя о само собой разумеющемся и обыденном событии. — Буду всё!

— Что?

— И рагу, и суп. Я очень голоден.

А глядя на женский зад, я чувствую определенное урчание внизу…

Она отличная хозяйка. По крайней мере, я не голодаю. Не то чтобы расту, как на дрожжах, но не страдаю ночным обжорством, когда, скажем так, обыденно холостяка врубал.

Одна глубокая тарелка, одна тарелка для гарниров и горячих блюд, большой салатник и две деревянные ложки, которыми она размешивает овощи и «травку», ложка, вилка, нож, салфетки, хлеб, перец-соль-горчица, соус — что ли, болоньез? Ее незримое присутствие позади меня, услужливость и жалкое мещанство, когда почти с поклоном она выставляет мне под нос парующий и издающий ароматы клейкий суп.

— Садись за стол, — кивком указываю на место возле.

— Я уже поужинала, — отворачивается и отходит от меня.

Двумя пальцами почесывает основание шеи, цепляет локоны, которые накручивает на фаланги, считая, что использует живые бигуди.

— Сядь, я сказал, — приказываю сухо.

Мальчишка замолкает, прекращает гулить и песенки тянуть, затем вытягивает шейку, несколько раз бьет ручкой по бортику переноски и кричит, по-видимому, угрожая мне.

«Чего-чего, мелкий ты, человек?» — опускаю голову и скашиваю взгляд, рассматривая обстановку исподлобья, застываю на приближающемся ко мне женском животе.

— Я выпью чай и все, — заявляет,

словно отрезает.

— Ася, мне не нужна прислуга в доме. Время не то, да и я такое не приветствую.

— Я не буду Вам мешать.

— Но ты уйдешь, когда встретишь молодого человека.

— У меня ребенок. Это отменяется. То есть…

Крест на личной жизни? Ни за что ей не поверю!

— Ребенок, который вырастет и которому в скором времени нужна будет другая женщина, уж точно не являющаяся ему матерью. Это естественный, чуть-чуть звериный эгоизм, синеглазка.

— Это испытание?

— Я пытаюсь разобраться в ситуации, но ты не идешь на контакт. Скажи, пожалуйста, на что ты рассчитывала, когда пришла сюда?

— На твою помощь.

— И все?

— Что еще?

— Я не могу жить в доме с женщиной, с которой у меня якобы ребенок. Просто так! Понимаешь?

— Я не уйду, — мотает сильно головой.

— Пожертвуешь собой? Возложишь жизнь на жертвенный алтарь?

— Я никем и ничем не жертвую.

Нет! Ни черта не понимает.

— Мой отец в одиночку воспитал меня. Я не знаю толком своей матери. По его словам, она бросила меня. Но…

— Мне очень жаль, — она протягивает руку, но прикоснувшись к моим волосам, внезапно одергивает ее резко, но не успевает отскочить сама. Обхватив ее за талию, рывком усаживаю себе на колени и вынуждаю смотреть в мое лицо.

— Брак не будет фиктивным! Поняла? — транслирую свое условие.

— Брак?

Если с первого раза все услышала, тогда какого черта переспрашивает. Что за бабское жеманство? Не верит собственному счастью? Считает, видимо, что ей приснилось?

— Если мальчик — мой, то мы поженимся и будем…

— Жить ради ребенка?

— Понимай, как хочешь. Или так, или проваливай. Я не доведу до состояния, когда он подрастет и не скажет мне «спасибо», наблюдая за тем, как я начну выпихивать тебя за дверь, толкая в спину проклятия тебе и твоему любовнику.

— Костя?

— Смотри на меня! — сдираю с головы косынку, впиваясь пальцами в основание косы, сжимаю волосы и тяну назад, как только вот мечтал, вкладывая в действо совсем другой контекст.

— Ай!

— Знаешь, что такое фиктивный брак?

— Нет! — громко восклицает.

Вот и хорошо.

— Мы будем мужем и женой…

— Это предложение?

— Нет.

— Я не понимаю, — отклоняет голову назад, уменьшая силу моего воздействия. — Что ты делаешь? Это больно! Мне больно, — жалобно пищит, но по-прежнему не плачет.

Ее положение сейчас жалко, но в то же время крайне вызывающе. У меня в штанах стояк, а яйца марш лабают.

— Мы будем спать в одной постели и заниматься сексом, когда я того захочу. Свободное время будем проводить вместе, а твои друзья, коллеги, бывшие отвалят и никогда не будут заявлять о себе. Я был первым…