Атомка
Шрифт:
Судя по архитектуре и удаленности от всего, подумала Люси, больницу построили очень давно, в те времена, когда безумцев считали нужным помещать в загон и держать подальше от населения — иными словами, где-нибудь на краю света.
Было воскресенье, день клонился к вечеру, и никто пациентов не навещал: пустую стоянку засыпал девственно-белый снег; только на местах, отведенных для машин персонала, стояло несколько автомобилей.
Шарко переступил порог заведения с опаской. Будучи в прошлом шизофреником… да ладно, просто — будучи шизофреником, он хорошо знал, какова из себя душевная болезнь со всеми ее вариантами
Их провели по типичному для старых психиатрических лечебниц длиннющему гулкому коридору с очень высокими потолками и вызывающей тошноту перспективой. По пути они не видели ни одного пациента, да и из персонала всего лишь раз или два попались санитар с тележкой, медсестра, выходившая из аптеки… Бледные неулыбчивые лица, сутулые спины. Изоляция в горах вряд ли дарит возможность отвлечься, рассеяться.
Директор больницы Леопольд Юсьер, шестидесятилетний лысый мужчина в круглых очках, которые он снял, завидев полицейских, казался частью обстановки. В его кабинете было, мягко говоря, холодновато, и Люси подняла чуть выше движок молнии на куртке. Она чувствовала, что Франку не по себе, видела, как он потихоньку дергает себя за пальцы, будто испуганный ребенок.
— Если позволите, я бы хотел взглянуть на ваши документы, — сказал психиатр.
Люси протянула ему служебное удостоверение, доктор внимательно его изучил, но не стал от этого менее подозрительным и попросил карточку Шарко. Комиссар вздохнул и вытащил свою — находившуюся в самом что ни на есть плачевном состоянии.
— К сожалению, она попала в воду, размокла совсем.
Доктор поднял брови. Он наводил страх — в своем наглухо застегнутом халате, под который был надет свитер с высоким воротником.
— Парижская уголовная полиция здесь, в горах, посреди зимы? Что происходит?
Психиатр вернул им документы, и Люси объяснила:
— Нам хотелось бы узнать как можно больше об одном из пациентов вашей больницы, Филиппе Агонла. Прежде чем стать вашим пациентом, он работал здесь уборщиком.
Леопольд Юсьер задумался, почесывая подбородок.
— Филипп Агонла… — наконец произнес он. — Сначала сотрудник, потом пациент… Достаточно редкий случай, такое вряд ли забудешь… Кажется, это конец девяностых?
— Тысяча девятьсот девяносто девятый.
— И что же с ним случилось?
— Он погиб.
Доктор сильно удивился, но ничего не сказал, только снова надел очки, а потом, не вставая со стула на колесиках, оттолкнулся ногами и подъехал на нем к набитому бумагами шкафу. Люси воспользовалась этим, чтобы рассмотреть, что там у Юсьера на письменном столе. Из личного обнаружила только рамку с семейной фотографией, зато в уголке, рядом с карандашами и ручками в стакане, заметила распятие: Бог обозначал свое присутствие даже здесь, среди помешанных… Директор больницы тем временем вернулся с нужной папкой в руках и принялся быстро ее просматривать:
— Вот история болезни Филиппа Агонла. Ну да, точно, так и есть: попытка самоубийства, тяжелая депрессия с эпизодами параноидального бреда. Пациенту казалось, будто за ним, прячась
Люси едва могла вообразить эту пытку: жить больше полугода в этих мрачных слепых стенах, жить тут забытым всеми.
— К тому времени, когда Агонла выпустили отсюда, он полностью выздоровел?
Врач резким движением захлопнул папку:
— Мы никого не «выпускаем», мадам: больница — не тюрьма, а наши пациенты — не заключенные. Мы их лечим, а когда видим, что они уже не представляют никакой опасности для общества, а главное — для себя самих, как правило, направляем в центры реадаптации, где они находятся в течение более короткого срока, чем у нас. Что же касается вашего вопроса насчет того, полностью ли выздоровел Агонла… Нет, данный пациент не «выздоровел», в привычном смысле слова, но вновь обрел способность жить среди людей.
Та-ак, придется действовать осторожно. Вот и еще один персонаж, с которым надо держать ухо востро. Эти горцы, живущие в медвежьих углах, все как на подбор круты и упрямы.
— Может быть, вспомните, с кем из пациентов больницы у Филиппа Агонла были особые отношения?
— Не пойму, какого рода отношения вас интересуют, — нахмурился психиатр.
— Ну, не знаю, как это сказать… Дружеские, приятельские… Пациенты, с которыми он предпочитал сидеть за столом в столовой или гулять…
— Трудно сказать вот так, навскидку. Нет, вроде бы не помню. Агонла был обычным пациентом, ничем не выделявшимся среди других.
— Хорошо, мы поговорим с медсестрами: они в постоянном контакте с пациентами — наверное, найдут что рассказать.
Юсьер наклонился вперед, поставив локти на стол и примостив подбородок на сжатые кулаки:
— Послушайте, я хорошо знаю законы. Для того чтобы действовать таким образом, вы должны иметь официальное разрешение, следственное поручение… или что-то в этом роде.
— Ваш бывший пациент Филипп Агонла покушался на жизнь как минимум семи женщин и пять из них убил. Он отравил этих женщин ядовитым газом — сернистым водородом. Тела некоторых из них он в течение нескольких лет хранил в морозильнике у себя дома. Выйдя из вашей больницы, месье Юсьер, Филипп Агонла превратился в серийного убийцу — вот как замечательно вы его лечили! Да, мы можем начать производство по делу, собрать сюда людей, воззвать к общественному мнению — словом, сделать вам черный пиар. Вы в этом заинтересованы?
Психиатр медленным движением снял очки, которые так потом и остались у него висеть между пальцами правой руки, закрыл глаза и застыл. А очнувшись, потер место, где минуту назад сидели очки.
— Черт побери… Что конкретно вам нужно?
Люси достала тетрадку, найденную в доме Агонла за кирпичами подвальной стены, подтолкнула ее по столу к директору больницы:
— Для начала — вот. Нам бы хотелось, чтобы вы взглянули на эту тетрадь. На задней ее обложке стоит штамп вашего заведения, то есть она — отсюда. Принадлежала она Филиппу Агонла, но мы считаем, что внутри есть записи, сделанные другим человеком — может быть, пациентом, а может быть, кем-то из персонала — в то время, когда Агонла лечился здесь. Записи другого лица — в основном на отдельных листках.