Атомка
Шрифт:
— Он каждый день читает эту газету?
— Ну да, он подписан на «Фигаро», достает ее из ящика рано утром и внимательно читает с первой до последней строки. Нечто вроде мании. Валери, живя рядом с ним, должно быть, это заметила. И не просто заметила, но и использовала самым что ни на есть распрекрасным образом.
Комиссар видел теперь всю картину куда более ясно:
— Кусочки нашего пазла постепенно складываются. Валери Дюпре возвращается из Альбукерке, запомнив имя Лео Шеффера, гнусного типа, который ставил опыты на людях и внезапно уехал из США в восемьдесят седьмом году. Журналистка продолжает расследование, находит
— Даже на то, чтобы спать с человеком, который должен ей быть омерзителен, — заметил Белланже.
— Или наоборот: который ее притягивает… В любом случае Валери влезает в жизнь Шеффера, сутками не выходит из его дома, роется в его бумагах, надеется на ночные признания. Но не тут-то было: у ее возлюбленного достаточно темное прошлое, чтобы помнить об осторожности, — он тщательно все прячет и не любит исповедоваться. И вот тогда Валери расставляет для него капкан. Она помещает в «Фигаро» свое оглушительное сообщение — зашифрованный текст, цель которого не только пробудить старые воспоминания, но и прямо обвинить любовника. Теперь оставалось только проследить за его реакцией во время завтрака семнадцатого ноября. Ведь завтракали-то они, наверное, вместе? Оставалось посмотреть, кинется ли он кому-то звонить, полезет ли в сейф, который Валери наверняка обнаружила раньше… В общем, она тем или иным способом добывает код сейфа и находит там пресловутую папку.
— И возможно, именно благодаря этой находке узнает о детях. В сейфе, кроме материалов по гипотермии, наверняка хранились и другие бумаги. Возможно, там были адреса, имена, способы связи…
Они замолчали, погрузившись каждый в свои мысли. Шарко думал о Валери Дюпре, которая сунулась прямо в волчье логово, представлял себе ее волнение, ее страх, ее отвращение, когда она оказалась лицом к лицу с Шеффером, ставившим гнусные эксперименты в Нью-Мексико, достойным наследником своего зловещего папаши… Теперь ему стало понятно, кто устроил бардак в квартире журналистки: может, Шеффер, а может, Дассонвиль. И явился туда тот или другой, скорее всего, чтобы найти ксероксы или фотокопии бумаг из сейфа.
Спустя пятнадцать минут Белланже припарковался на заснеженном берегу канала Сен-Мартен. Чуть дальше, справа, под затянутым тучами небом, возвышались древние красно-белые стены больницы. Шарко посмотрел на часы:
— Люси прилетает в Орли в 13.04. Я поеду ее встречать и расскажу о деле Глории Новик. Скрыть не удастся: так и так она рано или поздно все узнает.
— Хорошо, Франк.
— Как ты думаешь, можно будет установить наружку у моего дома? Боюсь… боюсь, что-нибудь скоро там случится.
— Надо поговорить с Баскезом. Сейчас столько народу в отпуске, думаю, это будет непросто.
Они миновали арку, прошли через квадратный двор, направились к отделению лучевой терапии, показали свои удостоверения, и их сразу же направили к помощнице начальника отделения Ивонне Пеннен — высокой прямой женщине лет пятидесяти с суровыми чертами лица, напоминавшей в своем белом халате подставку для садового зонта. Белланже представился и представил своего спутника, потом сообщил, что полицейским, собственно, хотелось бы видеть доктора Шеффера. Ивонна Пеннен уселась в свое кожаное кресло, скрестила на груди руки, покачалась вправо-влево и предложила им тоже сесть.
— В последний раз я его видела вчера около шести вечера.
— А меня бы как раз удивило, если бы он появился, — ответил Белланже. — Дома его нет, ощущение такое, будто месье Шеффер поспешно бежал, взяв с собой только самое необходимое, и как в воду канул.
Пеннен явно задело услышанное, она перестала качаться и вопросительно посмотрела на Белланже.
Тот достал из кармана фотографию Валери Дюпре и показал ее помощнице Шеффера:
— Знаете эту женщину?
— Видела, когда она приходила с профессором в больницу и месье Шеффер водил ее по разным отделениям. Еще я несколько раз видела, как они вместе обедали в ближайшем ресторане — метрах в ста от больницы. Но это было… да, в прошлом месяце. И все.
— А что, Шеффер всех своих женщин приводил сюда?
— Мне нет дела до личной жизни профессора, но, кажется, эта женщина была первой и единственной из его подруг, кто ступил на нашу территорию.
Шарко прекрасно понимал суть маневров журналистки: она искала информацию везде, где только могла. Белланже протянул помощнице Шеффера еще одну фотографию — глянцевый снимок мальчика на операционном столе:
— Это вам о чем-нибудь говорит?
Она поморщилась, покачала головой:
— Абсолютно ни о чем. А какое это имеет отношение к профессору Шефферу?
— Что вообще входит в круг его обязанностей в больнице? — ответил Белланже вопросом на вопрос. — Профессор сам оперирует?
Ивонна Пеннен помолчала — казалось, она не в восторге от того, что не удовлетворяют ее любопытства, — но все-таки какое-то время спустя стала рассказывать:
— У профессора очень много разных обязанностей, и они отнимают очень много времени, тем не менее он и диагностикой занимается, и пациентов ведет. А вот операций не делает. Впрочем, в нашем отделении вообще не оперируют, мы занимаемся исключительно диагностикой, исследуем функции всех систем человеческого организма, определяя, хорошо или плохо они работают, с помощью сцинтиграфии [56] или, например, метаболической радиотерапии. Проще говоря, мы вводим пациенту биологические индикаторы и по следам, которые они оставляют, смотрим, как ведут себя органы или железы. Профессор Шеффер — крупный специалист по щитовидной железе и раку щитовидной железы, он известен во всем мире.
56
Сцинтиграфия — метод диагностики путем функциональной визуализации, заключающийся во введении в организм радиоактивных изотопов, излучение которых позволяет получить изображение того или иного органа.
— Сколько уже времени профессор тут работает?
— Да лет двадцать, не меньше. Он приехал из Соединенных Штатов, его отец был великим ученым, много сделавшим для развития ядерной медицины.
— Вам известна причина, по которой Шеффер-младший перебрался из Штатов во Францию?
— Родители его были французами, хотя и жили в США. Франция — его родная страна, и к тому же страна, где жила Мария Кюри, перед которой он всегда преклонялся. Думаю, речь шла о возвращении к корням, но, к сожалению, мне больше нечего вам об этом сказать…