Атомка
Шрифт:
Шарко чуть наклонился вперед, свесив руки между колен. У него болела шея, ныли плечи — наверняка из-за усталости и дикого нервного напряжения.
— Можно взглянуть на его кабинет?
Пеннен пригласила посетителей следовать за ней. Дверь кабинета была заперта, но помощница профессора достала из кармана запасные ключи. Кабинет оказался удобным, здесь царили идеальный порядок и чистота. Полицейские быстро обшарили все помещение взглядом.
— А детьми профессор в вашей больнице занимался? — спросил Шарко.
— Дети занимают очень большое место в жизни профессора, — ответила Пеннен. — Месье Шеффер еще в девяносто восьмом году основал
Полицейские переглянулись: следы становились все более четкими.
— Расскажите нам об этом фонде.
— Фонд гуманитарный. Поначалу главным в его программе было исследование здоровья детей, проживающих в зараженных радиацией районах поблизости от Чернобыля. Профессор Шеффер провел много времени в Курске, русском городе близ границы с Украиной, — он создал там центр диагностики и лечения детей, облученных цезием-137, которого еще много в воде, фруктах и овощах зараженных территорий. Фонд в течение пяти лет отправлял на Украину, в Россию и в Белоруссию мобильные отряды, которые делали соответствующие измерения и занимались детьми, наиболее пострадавшими от воздействия радиации. Разрабатывались специальные программы питания на основе яблочного пектина, потому что пектин сильно уменьшает количество радиоактивного цезия в организме. Через центр прошли семь с лишним тысяч детей, и у них появилась хоть какая-то надежда.
Пеннен посмотрела на висевшую на стене у вешалки фотографию в рамке, где улыбающийся профессор Шеффер был запечатлен с какими-то людьми: тремя мужчинами и женщиной. Костистое лицо Шеффера было узким, как гарпун, и седоватая бородка тоже напоминала стальное лезвие.
— Здесь с профессором русские — команда, работавшая с фондом, — объяснила помощница Шеффера. — К сожалению, российское правительство, которому не нравились упоминания о том, что последствия чернобыльской катастрофы продолжают сказываться на здоровье людей, постоянно ставило профессору палки в колеса — и он вынужден был в две тысячи третьем году закрыть проект. Но нельзя сказать, что проекта больше не существует. Годом позже, и опять-таки фондом профессора Шеффера, были созданы диагностические центры в ближайших к урановым рудникам компании «AREVA» [57] деревнях Нигера, жители которых используют радиоактивные отходы при строительстве домов, а вы представляете, каковы тут могут быть отдаленные последствия… Эти центры все еще работают.
57
«AREVA S. A.» — французская компания, занимающаяся разработкой и производством оборудования для атомной энергетики и производства электроэнергии из альтернативных источников.
Глаза женщины, когда она говорила о профессоре, сверкали. Мужчина на фотографии не выглядел особенно привлекательным, но осанка у него была величественной.
— Кроме того, фонд финансирует — и почти на сто процентов — французскую ассоциацию «Солидарность с Чернобылем». Цель этой ассоциации — привозить детей из зараженных районов Украины, устраивать их на несколько недель во французские семьи, лечить, а затем возвращать родителям.
Пеннен снова показала им фотографии: дети лет десяти у автобусов, лица сияют улыбками.
— Очень
Белланже окинул взглядом бумаги на письменном столе:
— Наверное, за этими детьми наблюдают именно в вашем отделении?
— Да, конечно! Профессор сам ими занимается, сам их принимает. Он обожает детей. Потому-то и трудно поверить, что он мог уехать, никого из нас не предупредив. Я знаю его двадцать лет, и за это время он ни разу не пропустил встречи с ребятишками.
Белланже наклонился вперед, пристально глядя на нее:
— Вы хотите сказать, что и сейчас во Франции есть эти чернобыльские дети? Вот прямо сейчас?
— Около восьмидесяти мальчиков и девочек с неделю назад приехали на автобусе с Украины, чтобы отпраздновать здесь Рождество с семьями, которые их принимают, а в середине января они вернутся домой с мешками подарков.
Капитан полиции, не обращая внимания на завибрировавший в кармане телефон, достал еще одну фотографию и протянул ее доктору. Рука его чуть-чуть дрожала.
— Мы нашли этого потерявшегося ребенка ровно неделю назад. Вы его, случайно, не видели в отделении?
Пеннен внимательно всмотрелась в лицо десятилетнего мальчика, лежащего на больничной койке:
— Вроде бы не помню такого… Но, знаете, их столько проходит через наши палаты, что стопроцентной уверенности у меня нет.
— А татуировка? Такую татуировку вы когда-нибудь видели?
— Никогда, вот это точно. — Она покачала головой, села за стол и написала несколько слов на листе бумаги. — Что касается этого ребенка, вам надо спросить о нем Арно Ламбруаза. Он президент ассоциации, их штаб-квартира в Иври-сюр-Сен, и у них хранятся досье на всех приезжающих во Францию детей Чернобыля. Месье Ламбруаз даст вам точную информацию.
Иври-сюр-Сен, рядом с Мезон-Альфором.
Именно там нашли мальчика с запиской Валери Дюпре в кармане.
Выйдя на улицу, Белланже стал прослушивать сообщение на мобильнике. Шарко глубоко вздохнул, выпустив из себя облако пара, и машинально двинулся по дорожке. Он думал о Чернобыле, о своих находках на «Куртизанке», об этих нелюдях, творящих зло, — каждый на свой лад. Откуда в них это стремление заставить другого страдать, стремление убивать себе подобных? Когда все это кончится? Он шел, чувствуя себя попавшим в какую-то адскую спираль, из которой не вырваться. И понимая, что втянул за собой в эту спираль и Люси…
Комиссар вдруг осознал, что идет один, остановился, обернулся. Белланже стоял на прежнем месте, рука с мобильником безжизненно повисла, взгляд был удивленный и печальный.
Шарко вернулся:
— Что случилось?
Белланже, явно ошарашенный чем-то сказанным ему в телефонном разговоре, откликнулся не сразу.
— Я… я поеду с тобой в аэропорт встречать Люси…
Шарко почувствовал, как заколотилось у него сердце:
— Да что случилось-то?
— Шарк, а разве Люси была знакома с Глорией Новик?